— Вы драматизируете.
— Нет. Я читаю сводки.
Молотов положил перед собой лист.
— Предлагаю принять решение о корректировке работы комиссий, усилении партийного контроля за их выводами, недопущении расширительного толкования постановлений XX съезда и восстановлении надлежащей коллективности в работе Президиума.
Колесов посмотрел на текст. Слова были мягкие. Смысл — остановка. Хрущёв вспыхнул:
— Это ревизия XX съезда!
Молотов ответил:
— Нет. Это защита от его искажения.
Маленков сказал:
— Нам нужно голосовать.
Колесов увидел лица. Молотов — за. Каганович — за. Маленков — скорее за, потому что боится хаоса больше прошлого. Микоян — колеблется, но не готов встать против большинства. Булганин — считает армию и политический ветер. Хрущёв — против. Колесов — против. Большинство в Президиуме складывалось не как заговор с ночными встречами, а как усталость людей, испугавшихся последствий собственной смелости.
Колесов понял: если вопрос решится здесь, всё будет задушено. Тихо. Сухо. Без арестов. Без лозунгов. Просто комиссиям урежут полномочия. Прокуратуру отодвинут. Архивы вернут «на особый режим». Реабилитации станут исключением. Съезд будут цитировать так, будто он сказал меньше, чем сказал. И через год страна снова научится не спрашивать.
Маленков поднял лист.
— Кто за?
Колесов сказал:
— Возражаю против голосования в Президиуме.
Все повернулись к нему.
Молотов нахмурился.
— На каком основании?
— Вопрос касается выполнения постановлений XX съезда и практики ЦК в целом. Он должен быть вынесен на Пленум Центрального Комитета.
Каганович резко сказал:
— Удобно. Когда в Президиуме нет большинства — бежим на Пленум?
— Когда большинство в Президиуме пытается изменить курс съезда — обращаемся к органу, который имеет право это обсуждать.
Маленков побледнел.
— Владимир Юрьевич, не надо формулировать так резко.
— Надо.
Молотов сказал:
— Президиум вправе принимать решения по текущей политике.
— Не вправе фактически отменять постановление съезда.
— Никто не отменяет.
— Тогда не бойтесь Пленума.
Тишина стала холодной. Хрущёв посмотрел на Колесова с неожиданным одобрением. Микоян впервые поднял глаза внимательно. Молотов медленно сложил лист.
— Вы хотите вынести внутреннее разногласие наверх.
— Да.
— Это опасно для единства руководства.
— Единство, которое требует молчать о разногласии по курсу съезда, — это не единство, а прикрытие.
Каганович сказал:
— Ты играешь с огнём.
Колесов ответил:
— Мы давно сидим в деревянном доме с керосиновой лампой.
После заседания Хрущёв догнал Колесова в коридоре.
— Ну ты дал.
— Рано радоваться.
— Я не радуюсь. Я считаю.
— И?
— В Президиуме они нас давят. На Пленуме можно отбиться.
— Не отбиться. Выиграть.
Хрущёв остановился.
— Вот как?
— Если просто отбиться, они попробуют снова.
— Значит, надо бить.
— Политически.
— А как ещё?
Колесов посмотрел на него.
— Без списков.
Хрущёв усмехнулся.
— Ты всё боишься списков.
— Да.
— А зря. Иногда список помогает.
— Именно поэтому боюсь.
Хрущёв стал серьёзным.
— Кого зовём?
— Обкомы, республиканцев, военных наблюдать не надо — но армия должна понимать, что мы не дадим вернуть органы над ней.
— Жуков?
Колесов помолчал.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если Жуков начнёт давить, Молотов получит аргумент о военном вмешательстве.
— А Москаленко?
— Через каналы. Без публичности.
— Суслов?
— Будет искать формулу, которая сохранит его при любом исходе.
Хрущёв рассмеялся.
— Ты его быстро понял.
— Он не скрывается. Он осторожен как профессия.
— Микоян?
— Ключ.
— Думаешь, он с ними?
— Он с будущим. Надо убедить, что будущее не у них.
— А Маленков?
Колесов посмотрел в конец коридора, где Маленков разговаривал с секретарём.
— Он боится. Страх можно повернуть.
— Чем?
— Показать, что остановка реформ не остановит хаос, а только лишит нас контроля над ним.
Хрущёв кивнул.
— А Молотов?
— Молотова не переубедить. Его надо политически изолировать, но не объявлять врагом.
Хрущёв скривился.
— Опять твоя манера.
— Да.
— А если они объявят тебя антипартийным?
— Попробуют.
Хрущёв вдруг сказал:
— Я буду с тобой.