Колесов посмотрел на него.
— Пока.
— Что значит пока?
— Пока наши цели совпадают.
Хрущёв хмыкнул.
— Ты даже союзников обижаешь заранее.
— Лучше заранее, чем после.
Началась неделя телефонов. Не официальных звонков — те шли по журналам, с формулировками, с секретарями. Настоящих. Коротких. Поздних. Через знакомых. Через заместителей. Через старых фронтовиков. Через людей, которым доверяли не потому, что они были честны, а потому, что им было выгодно быть точными.
Обкомы спрашивали:
— Это правда, что в Президиуме хотят остановить реабилитации?
Колесов отвечал:
— Хотят скорректировать курс XX съезда. Пленум должен решить.
— Какова ваша позиция?
— Курс XX съезда должен быть выполнен полностью и процедурно.
— Полностью — это как?
— Комиссии, прокуратура, архивы, запрет внесудебной практики.
— А кадровые выводы?
— По политической ответственности, не по принципу новой чистки.
Некоторые секретари понимали. Некоторые делали вид. Некоторые записывали каждое слово, чтобы потом показать победителю. Хрущёв звонил иначе.
— Товарищ первый секретарь, вы же понимаете, что старые хотят закрыть рот съезду? Сегодня комиссии, завтра снова особые папки. Вы за что на съезде голосовали?
Он говорил резко, просто, заразительно. Колесов знал: без этой грубой энергии Пленум не поднять. Но следил, чтобы Хрущёв не превращал разговоры в личную охоту.
— Никита Сергеевич, — сказал он после очередного звонка, — меньше фамилий.
— Они сами фамилии.
— Не надо.
— Ты всё ещё хочешь оставить им лицо?
— Я хочу оставить нам процедуру.
— Лицо процедуры, — пробормотал Хрущёв. — Ну и язык у тебя.
С другой стороны шёл Молотов.
Он не кричал. Не убеждал грубо. Его оружием были старые имена и авторитет дисциплины.
— Товарищи, — говорил он первым секретарям, — вопрос не в прекращении курса, а в недопущении его извращения. Партия не может жить под непрерывным подозрением. Нельзя позволить, чтобы под видом законности подрывали основы партийного руководства.
Каганович давил иначе:
— Сегодня они архивы открывают, завтра ваши подписи вытащат. Вы думаете, на местах никто ничего не подписывал?
Этот аргумент действовал.
Страх подписи был универсальным. Колесов ответил на него запиской для сторонников:
Если подпись была дана на основании ложных материалов — комиссия это установит. Если подпись прикрывает незаконное решение — сокрытие не спасёт, а сделает ответственность тяжелее. Лучше процедура сегодня, чем разоблачение без контроля завтра.
Суслов прочитал эту записку и сказал Микояну:
— У Колесова опасное преимущество.
— Какое?
— Он предлагает страху порядок.
Микоян усмехнулся.
— А вы?
— Я предлагаю порядку не забывать страх.
Армия молчала. Но молчание армии в политическом кризисе — тоже позиция. Булганин передал Колесову, что в военных кругах внимательно следят за тем, не будет ли ограничен пересмотр дел командиров, репрессированных до войны.
— Это важно, — сказал Булганин. — У нас помнят.
— Жуков?
— Жуков считает, что вы слишком осторожны.
— В каком смысле?
— Говорит, старых надо гнать решительно.
— А потом?
Булганин пожал плечами.
— Потом армия будет спокойнее.
— Армия спокойнее, когда политика решается армией?
— Я этого не говорил.
— Но подумали.
Булганин вздохнул.
— Владимир Юрьевич, не надо ссориться со всеми сразу.
— Я стараюсь по очереди.
— Не похоже.
Москаленко позвонил поздно вечером.
— Если на Пленуме пойдёт разговор о сворачивании пересмотра военных дел, армия будет недовольна.
— Насколько?
— Достаточно, чтобы это услышали.
— Не надо демонстраций.
— Не будет. Но скажите своим: офицеры не хотят возвращения времени, когда командиров забирали по папке.
— Передам.
— И ещё. Жуков злится, что его не привлекают.
— Я знаю.
— Он может высказаться сам.
— Пленум не место для маршальских выпадов.
Москаленко усмехнулся.
— Попробуйте ему объяснить.
— Не хочу.
— Придётся.
Колесов положил трубку и записал:
Армия поддерживает курс на реабилитацию, но требует политического веса. Риск: Жуков как самостоятельный центр.
Он подчеркнул последнюю строку.
Микояна Колесов нашёл не в Кремле. В старом особняке, где проходило закрытое совещание по внешней торговле. После заседания Микоян задержался у окна, рассматривая двор, где грузчики осторожно переносили ящики с документами.