— Нет. Я готов идти до решения.
— Разница?
— Конец — это когда начинают арестовывать. Решение — когда отстраняют от курса.
Суслов закрыл папку.
— Я подумаю.
— Вы уже.
— Тогда я ещё раз подумаю.
Он ушёл. Колесов записал:
Суслов ищет формулу победителя. Дать ему такую, где победитель — XX съезд.
Пленум назначили на июнь. До него оставалось десять дней. Эти десять дней были длиннее некоторых лет. Каждая делегация ЦК становилась объектом давления. Каждый первый секретарь получал звонки. Каждый член ЦК вспоминал, кто когда помог ему вырасти, кто мог его снять, кто держал материалы, кто обещал защиту, кто грозил архивом.
В аппарате снова появился вкус 1953 года. Не тот смертельный, ночной, бериевский. Другой — политический. Кто с кем. Кто против кого. Кто уже сказал. Кто промолчал. Кто болен. Кто внезапно уехал. Кто вернулся раньше.
Лебедев принёс Колесову список колеблющихся.
— Сорок семь человек.
— Много.
— Из них двадцать два зависят от старой гвардии. Девять боятся реабилитаций по своим областям. Шесть связаны с органами. Остальные ждут сигнала.
— Какого?
— Кто победит.
Колесов прочитал фамилии.
— Работать по первым секретарям.
— Аргументы?
— Курс XX съезда. Процедура. Не новая чистка. Региональные комиссии под контролем, но не под запретом. Военным — продолжение пересмотра дел командиров. Хозяйственникам — правила восстановления прав без хаоса.
— А против Молотова?
— Не «против Молотова». За способность проводить курс.
Лебедев поднял глаза.
— Это будет ваша формула?
— Да.
— Мягко.
— Нет. Точнее.
— Почему не обвинить их в попытке реванша?
— Потому что слово «реванш» даст им возможность защищаться от страха. А «политическая неспособность проводить курс XX съезда» — это вопрос власти.
— Сухо.
— Работает.
Он взял ручку и написал на листе:
Не измена. Не враги. Политическая неспособность проводить утверждённый курс.
Подчеркнул.
— Это в доклад.
За три дня до Пленума произошло то, чего Колесов ждал и всё равно не хотел. В госбезопасности попытались использовать компромат. Не грубо. Не через арест. Не через газету. Через слух.
В аппарате ЦК пошёл разговор, что у комиссии есть материалы о «неясных контактах Колесова по линии ленд-лиза и послевоенных переговоров», а также о «самостоятельных оценках международного положения, расходившихся с указаниями товарища Сталина».
Лебедев принёс сводку вечером.
— Источник?
— Вероятно, бывшие люди спецфонда. Возможно, через Кагановича.
— Документы?
— Папка № 5. Та самая.
— Она опечатана.
— Значит, кто-то помнит содержание или имеет копию.
Колесов сел.
— Что именно говорят?
— Что вы в годы войны слишком доверяли американцам. Что в 1946-м предлагали не обострять по Ирану. Что в 1949-м считали опасным прямое давление на Югославию. Что Сталин несколько раз ставил на ваших записках резкие пометки.
— Это всё?
— Есть намёк на личные встречи с иностранными дипломатами без полного протокола.
Колесов усмехнулся.
— У министра иностранных дел личные встречи с дипломатами. Страшное дело.
— В нужной подаче — да.
— Ответ?
— Можно подготовить справку.
— Нет.
— Почему?
— Оправдание делает слух темой.
— Тогда?
— На Пленуме скажу о компромате сам, если понадобится.
Лебедев испугался.
— Сам?
— Да.
— Это риск.
— Молчание — больше.
На следующий день слух усилился. Хрущёв позвонил:
— Слышал про тебя.
— Все слышали.
— Надо ударить в ответ. У нас на Кагановича—
— Нет.
— Да что ты!
— Нет.
— Они же тебя мажут!
— Если мы начнём обмен папками до Пленума, Пленум превратится в базар компромата. Тогда победит тот, у кого грязи больше. А это не мы.
— Грязи на всех хватает.
— Именно.
Хрущёв помолчал.
— Ты железный или больной?
— Усталый.
— Это хуже.
Пленум открылся в душный июньский день. В зале пахло бумагой, сукном и потом. Летом Кремль терял часть своей каменной торжественности и становился похож на огромную канцелярскую печь, где люди варились в собственных решениях.
Члены ЦК сидели плотными рядами. Многие избегали смотреть друг на друга. На трибуне стояли графины с водой. У стен — сотрудники аппарата, охрана, стенографисты. Каждый понимал: это заседание не рядовое.