Маленков открыл Пленум. Говорил о необходимости обсудить ход выполнения решений XX съезда и вопросы коллективности руководства. Слова были нейтральные. Воздух — нет.
Первым выступил Молотов. Он был безупречен. Ни одного лишнего жеста. Ни одной вспышки. Ни одной фразы, которую легко было бы объявить нападением на съезд.
— Товарищи, — говорил он, — никто из нас не ставит под сомнение решения XX съезда. Но мы обязаны видеть, что правильный курс может быть искажён чрезмерной поспешностью, односторонним подходом и ослаблением партийного руководства. Нельзя позволить, чтобы борьба с последствиями культа личности превращалась в недоверие к партии как таковой. Нельзя подменять коллективное руководство личной инициативой отдельных товарищей.
Последняя фраза была направлена прямо в Колесова. Молотов продолжил:
— Внешняя политика требует твёрдости. Нельзя, ссылаясь на исправление внутренних ошибок, проявлять мягкость перед империалистическими кругами. Нельзя забывать, что враг использует наши трудности.
Доклад был умный. Опасный. Он не звал назад. Он предлагал остановиться «для укрепления». Он не защищал Сталина. Он защищал право старой системы самой решить, сколько правды ей выдержать.
Каганович выступил грубее.
— На местах секретари боятся подписывать бумаги. Директора боятся принимать кадровые решения. Органы боятся работать. Это что за руководство? Мы что, будем жить под вечным подозрением? Каждый день — комиссия, проверка, архив. Так партию не укрепляют, так её разоружают.
Маленков говорил третьим. Его речь была осторожной, но смысл — против Колесова.
— Темп восстановления законности должен соответствовать возможностям государства. Необходимо избегать решений, которые могут привести к хозяйственной и административной дезорганизации.
Микоян выступил коротко. И неопределённо.
— Курс XX съезда обязателен. Но нужен порядок. Нельзя ни замалчивать, ни превращать вопросы прошлого в бесконечную кампанию.
Колесов слушал. Микоян пока оставался мостом. Значит, ещё не проиграно.
Хрущёв выступил резко. Он говорил не по бумаге.
— Товарищи! Давайте прямо. Под красивыми словами о порядке некоторые хотят остановить то, что сам съезд постановил. Кто испугался правды? Кто хочет снова, чтобы архивы лежали под замком? Кто боится, что люди спросят о своих отцах и братьях?
В зале зашевелились.
— Нам говорят: не спешите. А сколько лет люди сидели? Сколько лет семьи ждали? Нам говорят: органы деморализованы. А когда честных коммунистов били и расстреливали, кто был деморализован? Мы или они?
Голос Хрущёва поднимался. Колесов видел: зал слушает. Но часть начинает защищаться внутренне. Слишком резкий удар заставлял колеблющихся искать безопасность у Молотова. Хрущёв закончил:
— Я поддерживаю товарища Колесова в главном: курс XX съезда должен быть выполнен. Но я скажу и другое — нельзя жалеть тех, кто мешает партии очиститься!
Колесов почувствовал, как слово «очиститься» прошло по залу неприятной волной. Старый язык был рядом. Он снова тянул руку.
Колесову дали слово после обеда. К тому времени зал устал. Усталость делала людей опаснее: они хотели простого выхода. Простой выход предлагали обе стороны — только в разные стороны.
Он поднялся на трибуну с тонкой папкой. Не с толстой. Толстые папки пугали.
— Товарищи, — начал он, — сегодня нам предлагают решить вопрос как спор о темпе. Быстрее или медленнее. Жёстче или осторожнее. Я считаю, что вопрос другой: можем ли мы проводить курс XX съезда так, чтобы он не был ни остановлен, ни превращён в новую кампанию страха.
Зал затих.
— Товарищ Молотов говорит о недопустимости подрыва авторитета партии. Верно. Но авторитет партии подрывает не проверка незаконных решений. Его подрывает попытка сделать вид, что проверка опаснее самих незаконных решений.
Молотов сидел неподвижно.
— Товарищ Каганович говорит, что аппарат боится архивов. Это тоже верно. Но если аппарат боится архивов, значит, архивы содержат не только ложь врагов, но и вопросы к нам самим. Нельзя строить управление на том, чтобы эти вопросы никогда не прозвучали.
Каганович покраснел.
— Товарищ Маленков говорит о риске хаоса. И он прав: риск есть. Реабилитация, возвращение прав, пересмотр дел — всё это трудно. Но остановка процесса не устранит хаос. Она лишь загонит его вниз, туда, где он станет недоверием, слухом, озлоблением и будущим взрывом.
Маленков опустил глаза.
— Я не предлагаю новой чистки. Более того, я считаю её главной опасностью. Если после XX съезда мы начнём составлять новые списки виновных по политической удобности, мы предадим сам смысл съезда. Мы должны дать стране не новую месть, а процедуру.