Он сделал паузу.
— Поэтому я выступаю против предложений, которые фактически ограничивают работу комиссий, возвращают органам закрытую автономию и ставят архивы вне проверки. Это не корректировка курса. Это политическая неспособность проводить курс XX съезда.
Фраза прозвучала ровно. И ударила точно. Не измена. Не враги.
Не заговор. Политическая неспособность. Для партийного руководителя это было почти смертельнее обвинения. Врагом можно было стать по воле другого. Неспособным — по собственной истории.
Колесов продолжил:
— Я предлагаю Пленуму подтвердить: решения XX съезда обязательны. Комиссии по пересмотру дел продолжают работу. Прокурорский надзор над органами укрепляется. Внесудебные механизмы не подлежат восстановлению ни в какой форме. Архивы, связанные с репрессиями, подлежат сохранению и проверке по установленному порядку. Кадровые выводы делаются не по принципу мести, а по способности проводить утверждённый курс.
В зале было тихо. Он знал, что теперь надо сказать о себе.
— В последние дни распространялись разговоры о моих служебных контактах в годы войны и после неё. О моих записках, моих встречах, моих расхождениях с отдельными оценками прошлого руководства.
Многие подняли головы. Каганович напрягся. Хрущёв улыбнулся краем рта.
— Я не собираюсь оправдываться перед слухом. Если существуют материалы, они должны быть представлены в установленном порядке комиссии или Президиуму. Но я считаю необходимым сказать: возвращение к политике намёков, личных папок и неофициальных обвинений — это и есть тот метод, против которого мы выступаем. Если кто-либо хочет спорить с моей линией — пусть спорит здесь, открыто. Если хочет достать папку — пусть сначала объяснит, почему он снова делает архив оружием.
Эта фраза решила больше, чем он ожидал. Зал почувствовал: компромат есть, но его не раскрывают, потому что боятся процедуры. А если боятся процедуры — значит, вопрос не только в Колесове.
Он закончил:
— Товарищи, прошлое нельзя победить криком. Его нельзя победить замком на архиве. Его нельзя победить новым страхом. Его можно только долго исправлять. И тот, кто не способен на это долгое исправление, не должен руководить курсом, который требует мужества без истерики и твёрдости без произвола.
Он отошёл от трибуны. На этот раз аплодисменты были. Не бурные. Но отчётливые. И главное — первые хлопки пошли не от Хрущёва. Они пошли из середины зала, от секретарей, которые ещё утром колебались.
После выступления начался перелом. Не сразу. Сначала несколько членов ЦК говорили осторожно: поддержать курс, учесть опасения, но не ограничивать комиссии. Потом один первый секретарь из Урала сказал:
— У нас на заводах возвращаются инженеры. Трудно, да. Но люди видят: государство исправляет. Если остановим — скажут, испугались.
Зал слушал. Потом военный представитель поднялся и заявил:
— Пересмотр дел командиров должен продолжаться. Армия не примет возвращения к практике, когда судьбу военного решает закрытая папка без суда.
Это было армейским сигналом. Не демонстрацией. Не давлением. Но сигналом. Микоян попросил слово снова. Теперь его речь стала яснее:
— Я считаю, что товарищи Молотов, Маленков и Каганович поставили важные вопросы об осторожности. Но их предложения в нынешнем виде могут быть поняты как сворачивание линии XX съезда. Этого допустить нельзя. Нужно принять резолюцию, подтверждающую курс и порядок его проведения.
Микоян перешёл. Мост стал дорогой. Суслов выступил ближе к вечеру. Он говорил медленно, идеологически выверенно:
— Партия не может допустить ни ревизии решений XX съезда, ни их анархического толкования. Коллективное руководство предполагает ответственность за проведение утверждённого курса. Товарищи, которые объективно не обеспечивают такого проведения, должны сделать соответствующие выводы.
Слово «объективно» прикрывало удар. Но удар был. Молотов понял. Каганович тоже. Маленков выглядел так, будто его не ударили, а окончательно разбудили.
Голосование готовили ночью. В маленькой комнате за залом спорили о тексте резолюции. Хрущёв хотел:
Антипартийная группа Молотова, Маленкова, Кагановича…
Колесов сразу сказал:
— Нет.
— Почему?
— Потому что «антипартийная группа» — это начало старого языка.
— Да какая разница, если они против партии?
— Они против курса. Не против партии.