— Вы хотите развернуть следствие против следствия? — спросил Берия.
— Я хочу, чтобы ведомство не проверяло само себя.
Маленков поспешил вмешаться:
— Возможно, стоит создать комиссию с участием прокуратуры.
— Согласен, — сказал Берия слишком быстро. — МВД предоставит все необходимые материалы.
Слишком быстро. Колесов отметил это. Когда человек легко уступает в вопросе, где должен сопротивляться, значит, главное уже сделано до разговора.
В тот же вечер Колесов получил подтверждение.
Лебедев вошёл в кабинет без доклада, что позволял себе только в двух случаях: пожар или сведения, которые нельзя проводить через секретариат.
— Владимир Юрьевич, материалы по делу врачей вывезены.
Колесов не поднял головы от бумаги.
— Когда?
— Прошлой ночью.
— До заседания?
— Да.
— Куда?
— Центральный архив МВД. Часть — в особый сектор.
Теперь Колесов поднял глаза.
— С описью?
— Неполной.
— Кто сопровождал?
Лебедев положил лист.
На нём было всего шесть фамилий. Колесов знал две. Одна проходила в закрытых справках по Закавказью, другая — по кадровым перемещениям в органах после Мингрельского дела. Обе были из ближнего круга Берии.
— Следователи? — спросил Колесов.
— Часть изолирована. Формально — для защиты от возможных провокаций.
— От кого?
— Не указано.
— Значит, от разговоров.
Лебедев помолчал.
— Один сотрудник, участвовавший в допросах, найден мёртвым.
— Самоубийство?
— Так оформляют.
— Кто оформляет?
— МВД.
Колесов отложил лист. Все важные слова уже были сказаны. Дело закрывали, но не раскрывали. Врачей освобождали, но документы забирали. Следователей защищали, но отрезали от внешнего доступа. Мёртвого оформляли те, кому выгодна была его тишина. Берия не ломал старую машину. Он пересаживался за её руль, предварительно выбросив несколько самых заметных окровавленных тряпок.
— Копии есть? — спросил Колесов.
— Частичные.
— У кого?
— У нас один фрагмент. По линии МИДа, потому что в деле упоминались иностранные контакты.
— Принесите.
— Уже здесь.
Лебедев достал из внутреннего кармана сложенный лист.
Колесов прочитал.
Это был протокол допроса одного из врачей. В конце — несколько строчек, которые не относились к медицине. Следователь требовал подтвердить связь с зарубежными сионистскими организациями через дипломатические каналы. Вопросы были составлены так, будто кто-то хотел протянуть нитку к Наркомату иностранных дел, к посольствам, а дальше — куда потребуется.
— Они могли вывести это на МИД, — сказал Лебедев.
— Могли.
— На вас?
— При желании всё можно вывести на кого угодно.
Колесов сложил лист.
— Сохраните копию?
— Нет.
Лебедев удивился.
— Уничтожить?
— Нет. Запомнить. Бумагу — мне.
Он убрал лист в папку без названия.
— Сергей Павлович, если завтра выяснится, что этих материалов никогда не существовало, вы их не видели.
— Понял.
— Нет. Не поняли. Вы действительно их не видели.
Лебедев побледнел.
— Да, Владимир Юрьевич.
Вторым ходом стала амнистия. Её принесли как акт милосердия.
В проекте говорилось об освобождении женщин с малолетними детьми, несовершеннолетних, больных, пожилых, осуждённых на небольшие сроки. Цифры были большими. Сотни тысяч людей должны были выйти из лагерей, колоний, тюрем, спецпоселений. Документ производил впечатление нового времени.
Маленков ухватился за него с облегчением.
— Народ должен увидеть, что после смерти Иосифа Виссарионовича государство остаётся сильным и справедливым.
Микоян поддержал:
— Лагерная система перегружена. Экономически многие содержания бессмысленны.
Каганович буркнул:
— Только бы уголовщину не распустить по городам.
Хрущёв спросил:
— А политические?
Берия спокойно ответил:
— Особо опасные государственные преступники под амнистию не подпадают.
— Все особо опасные?
— Осуждённые по соответствующим статьям.
Колесов листал проект. В нём была аккуратная юридическая ловушка. Тот, кто украл мешок зерна, мог выйти. Тот, кто сказал в очереди, что жить стало хуже, и получил десять лет за антисоветскую агитацию, оставался. Тот, кто был назначен шпионом потому, что переписывался с братом в Польше, оставался. Тот, кто подписал признание после пяти суток без сна, оставался. Государство отпускало часть заключённых. Но не тех, чьи дела могли рассказать о государстве слишком много.