Он остановился. И добавил последнюю строку:
Главное: не принять победу над прошлым за право владеть будущим.
Лебедев смотрел на лист.
— Это тоже в папку?
— Да.
— Секретную?
— Пока.
— А потом?
Колесов закрыл папку.
— Потом пусть читают те, кто решит, что власть можно брать без сквозняка.
За окном поднялся ветер. Не сильный. Но заметный.
Глава IX. До руля
Колесов впервые вошёл в свой новый кабинет один. Не потому, что хотел одиночества. Одиночество в Кремле было условностью: за дверью сидели секретари, в коридоре стояла охрана, телефоны ждали голоса, а в стенах, казалось, навсегда поселилось чужое внимание.
Но всё же он попросил Лебедева не входить десять минут. Десять минут — мало для человека, получившего власть. Достаточно для того, кто понимает, что власть теперь получила его.
Кабинет был подготовлен быстро. Слишком быстро. Власть в этой стране умела менять таблички быстрее, чем привычки. На столе уже лежали папки с новыми грифами. Телефонная связка была проверена. Чернильница наполнена. На стене пока оставался пустой прямоугольник — место, где раньше висел портрет, снятый после XX съезда без всякой торжественности, как снимают устаревшую инструкцию.
Колесов подошёл к окну. За Кремлём темнела Москва. Ветер шёл по крышам, задувал в переулки, трепал флаги, гонял по мокрой брусчатке редкий мусор. Сквозняк, однажды впущенный в эти стены, уже нельзя было убедить идти только туда, куда нужно.
На столе лежали три папки:
Законность. Срочно. Том I. Берия.
Том II. Комиссии.
Том III. XX съезд.
И новая, ещё пустая:
Руководство. Лично.
Колесов посмотрел на неё с неприязнью. Слово «лично» всегда было самым опасным словом в советском аппарате. Оно означало не ответственность, а исключение из порядка.
Он сел. Открыл пустую папку. Взял лист. Написал:
Не превращать закон в личную добродетель руководителя.
Потом остановился. Рука не дрожала. Она никогда не дрожала в важные минуты. Дрожь приходила потом, если приходила вообще.
Он положил ручку. В дверь тихо постучали.
— Войдите.
Лебедев вошёл с тонким конвертом.
— Владимир Юрьевич, из старого сейфа МИДа. Ваш личный пакет. Был зарегистрирован как «отложенное хранение». Дата — март пятьдесят третьего.
Колесов посмотрел на конверт. Бумага пожелтела совсем немного, но печать была старая. Его собственная печать. Его рука на обороте:
Вскрыть после изменения служебного положения.
Лебедев не спрашивал. Он уже научился: некоторые вопросы сами выбирают время.
— Оставьте, — сказал Колесов.
Лебедев вышел. Колесов взял конверт. Внутри лежали три листа. Первый — старая записка Сталина, короткая, знакомая:
Берия полезен. Но скользкий.
Второй — собственная запись Колесова от 2 марта 1953 года:
Сталин тяжело болен. Берия знает больше, чем говорит. Вопрос не в смерти. Вопрос в том, кто первым воспользуется паузой.
Третий лист он не разворачивал несколько минут. Он знал, что там. И всё равно боялся. Наконец развернул.
Это была его запись, сделанная ночью 5 марта 1953 года, после последнего посещения ближней дачи, когда страна ещё не знала, что хозяин уже не вернётся к полному голосу.
Если правда будет установлена: Берия задержал помощь сознательно. Если правда будет сказана: все, кто молчал, станут соучастниками. Я молчал. Потому что желал конца.
Колесов прочитал. Раз. Второй. Третий. Никакая новая власть не сделала эту строку легче.
Он родился не для Кремля. Так ему казалось в детстве. Городок, где он вырос, стоял возле железной дороги. Не большой и не малый — такой, где паровозный гудок был не звуком, а расписанием жизни. Отец, железнодорожный техник, умел по шуму колёс определить неисправность лучше, чем начальник станции по докладу. Он говорил мало, но точно.
— Запомни, Володя, — сказал он однажды, показывая сыну тоннель за насыпью. — Постановление может быть правильным, а рельс кривым. Поезд всё равно сойдёт.
Позже, уже в аппарате, Колесов сформулирует это иначе:
Тоннель не читает постановлений.
Каганович запомнит эту фразу. Но тогда это была не фраза. Просто мир.
Мать учила его читать по газетам, потому что других книг в доме было мало. Газеты пахли типографской краской и уверенностью. Они сообщали, что жизнь движется в правильном направлении, а если где-то мешают, значит, мешающих устранят.