Колесов рано понял: в газетах важнее не то, что написано, а то, что не может быть написано.
В комсомол он вступил без сомнений. Сомнения тогда не были формой мышления. Они были болезнью, которую лучше не показывать.
Он учился быстро. Не потому, что был самым умным. Потому что умел слушать инструкции и видеть, где они не совпадают с реальностью. В комсомольском аппарате его ценили за то, что он не горячился. Когда другие произносили лозунги, Колесов спрашивал:
— Кто выполнит? В какой срок? Чем обеспечено?
Его считали сухим. Он считал это комплиментом.
В Свердловском университете он научился главному: аппаратная бумага должна быть исполнимой. Не красивой. Не революционной. Не такой, чтобы понравиться докладчику. Исполнимой.
В тридцатые годы это качество было опасным. Слишком исполнимая бумага обнажала неисполняемость лозунгов. Но Колесову повезло. Его направили не в идеологию, а во внешнюю торговлю, где вагон либо приходил, либо нет, станок либо работал, либо нет, валюта либо числилась, либо исчезала.
Там его заметил Молотов.
Первая встреча с Молотовым была короткой. Колесову тогда было чуть за тридцать. Он подготовил записку о поставках оборудования через третьи страны. Записка была неприглядной: без восторга, без обещаний, с таблицами рисков, сроков, узких мест и вероятных срывов.
Молотов прочитал молча. Потом спросил:
— Почему так мало оптимизма?
Колесов ответил:
— Оптимизм не проходит таможню.
Молотов поднял глаза.
Через секунду почти незаметно кивнул.
— Исполнимо?
— При двух условиях.
— Каких?
— Не менять номенклатуру каждые пять дней и не арестовывать специалистов до завершения монтажа.
Фраза была слишком прямой. В комнате похолодало. Молотов долго смотрел на него.
— Вы склонны к остроумию?
— Нет. К учёту потерь.
— Потери учитывать надо осторожно.
— Иначе они становятся планом.
Молотов закрыл записку.
— Оставьте.
Колесов ушёл, думая, что карьера закончилась. Но через неделю его вызвали снова. Молотов не любил дерзких. Но ценил людей, чьи бумаги можно было выполнять. Особенно когда война уже пахла в воздухе, а страна всё ещё делала вид, что история обязана учитывать постановления.
Каганович запомнил его позже, на совещании по транспортным поставкам. Колесов сказал тогда ту самую фразу:
— Тоннель не читает постановлений.
Каганович рассердился. Потом засмеялся.
— Наглый.
— Нет, Лазарь Моисеевич. Железная дорога наглая. Я только докладываю.
С тех пор Каганович относился к нему настороженно, но без презрения. В аппаратной стране это было почти доверием.
Микоян учил иначе. Он не говорил прямых наставлений. Он показывал, как выживать гибкостью, не теряя формы. На переговорах с иностранцами Микоян умел сказать «нет» так, что собеседник ещё десять минут думал, где именно ему отказали.
Однажды после тяжёлого заседания он сказал Колесову:
— Владимир Юрьевич, прямой человек в аппарате долго не живёт. Гибкий — живёт дольше. Но если гибкость не имеет предела, она становится слизью.
— Где предел?
Микоян улыбнулся.
— Если бы я знал точно, стал бы святым. А я только нарком.
Берия впервые столкнулся с Колесовым на Лубянке. Это было в конце тридцатых, когда само слово «столкнулся» могло закончиться делом.
Арестовали сотрудника Наркомата иностранных дел — тихого переводчика, который работал с торговыми документами. Официально — подозрение в связях с иностранной разведкой. Неофициально — он знал слишком много о закупках через посредников и, возможно, попал под чужую разнарядку.
Колесов пришёл не защищать. Защита тогда была невозможным словом. Он пришёл спросить, как обеспечить передачу незавершённых материалов, чтобы не сорвать контракт. Берия принял его из любопытства.
— Вы хотите говорить о бумагах арестованного? — спросил он, снимая пенсне.
— О государственных обязательствах.
— Арестованный подозревается в измене.
— Его подозрение не отменяет срок поставки.
Берия улыбнулся.
— Смело.
— Нет. Практично.
— А если его документы содержат следы преступления?
— Тогда пусть следователь снимет копии нужных для контракта технических материалов.
— Вы доверяете следователю?
— Я доверяю срокам.
Берия рассмеялся тихо.
— Вы странный человек, товарищ Колесов. Обычно приходят просить за людей.