— За людей здесь не помогает.
— А за контракты?
— Иногда.
Берия посмотрел на него внимательно.
— Вы быстро учитесь.
— У страны хороший учебник.
После этой встречи переводчика не спасли. Но часть материалов действительно передали. Контракт не сорвался. Колесов получил холодное понимание: в системе, где человека нельзя защитить как человека, иногда можно спасти хотя бы кусок работы, связанный с ним. Это была мерзкая логика. Но другой тогда почти не было.
Позже Берия не раз вспоминал:
— Вы умеете спрашивать так, будто не спрашиваете главного.
Колесов отвечал:
— Главное часто не дают спросить.
— Значит, надо брать.
— Не всегда.
— Вот в этом ваша слабость.
— Или способ дожить.
Они не были друзьями. Но понимали друг друга слишком хорошо.
Сталин заметил Колесова во время войны. Не сразу. Во время войны Сталин замечал прежде всего фронты, заводы, цифры, провалы и людей, которых можно было использовать для исправления провалов. Колесов оказался в аппарате, связанном с ленд-лизом и внешними поставками. Он умел объяснить, почему союзники задерживают суда, где теряются грузы, какие станки нельзя заменить лозунгами и почему американский двигатель не станет советским от постановления.
Первый доклад Сталину прошёл ночью. В кабинете было душно. На столе — карты, папки, пепельница. Сталин ходил медленно, с трубкой.
— Значит, англичане опять хитрят? — спросил он.
— Да.
— Американцы?
— Торгуются.
— А мы?
— Опаздываем с разгрузкой.
Сталин остановился.
— Сами виноваты?
— Частично.
— Смело.
— Нет. Иначе не исправить.
Сталин подошёл к карте.
— Все говорят: союзники виноваты. Вы говорите: мы.
— Я говорю: часть потерь наша.
— Не боитесь?
— Боюсь сорвать поставки больше.
Сталин посмотрел на него долго.
— Вы не дипломат. Вы счетовод с холодной кровью.
— Иногда это полезно.
— Полезно. Но скучно.
Колесов не ответил.
Сталин любил людей, которые отвечали не всегда. Молчание в нужном месте могло выглядеть умнее фразы.
После войны Колесов поднимался быстро, но без яркости. Он не строил свою группу, не кричал на совещаниях, не искал газетной известности. В 1950 году его назначили министром иностранных дел. Молотов это воспринял холодно: бывший покровитель не любил, когда ученик занимал его старую высоту. Но возражать не стал.
Сталину Колесов был удобен. Не слишком самостоятельный внешне. Не болтливый. Не романтик. Не западник, несмотря на слухи. Человек, который понимал, что международная политика — это не только идеология, но и тоннаж, сроки, страхи, усталость. А главное — он умел писать записки, которые можно было использовать.
Сталин иногда оставлял на них короткие пометки. «Верно». «Проверить». «Слишком мягко». «Не верить англичанам». «Берия посмотрит». Последняя пометка всегда была неприятной.
Последний разговор со Сталиным состоялся в феврале 1953 года. Не тот, после которого сразу меняются эпохи. Такие разговоры редко выглядят важными вовремя. Он был коротким, странным и усталым.
Сталин сидел в кресле на ближней даче. Старость сделала его меньше, но не слабее в глазах. Лицо было отёчным. Голос иногда срывался на хрип. На столе лежали бумаги по международному положению, записка о «врачах», справки МВД, сводки по Корее.
Колесов докладывал о возможностях переговорных каналов. Сталин слушал вполуха. Потом перебил:
— Вы всё думаете, что с ними можно договариваться.
— С врагом тоже иногда договариваются, чтобы выиграть время.
— Время… — Сталин усмехнулся. — Все хотят времени. Никто не знает, что с ним делать.
Он долго молчал. Колесов ждал.
— Володя, — сказал Сталин неожиданно.
Колесов поднял глаза. Сталин редко называл его так.
— Да, Иосиф Виссарионович.
— Когда будешь рулить, сделай так, чтобы меня не сильно пеняли.
Фраза прозвучала почти буднично. Колесов не сразу понял, шутка ли это, проверка или приступ старческой откровенности.
— Я не претендую...
Сталин махнул рукой.
— Не говорите глупостей. Претендуют не те, кто кричит. Иногда рулит тот, кто знает, где тормоз.
Он закашлялся. Колесов сделал движение к графину, но Сталин остановил взглядом.
— Меня будут ругать, — продолжил он. — Обязательно. Мёртвого ругать легче. Живого боялись. Мёртвого все смелые.
— История сложнее.
— История — это кто первый написал и кто потом запретил читать, — он посмотрел на Колесова остро, почти прежним взглядом, — но вы, Володя, не давайте палачам списать всё на меня одного.