— Нет, — сказал Колесов.
Берия посмотрел на него внимательно.
— Нет?
— Сейчас государству нужно управление.
— А правда?
— Правда без управления станет оружием в ваших руках.
— А с управлением?
— Тоже.
Берия тихо рассмеялся.
— Вы прекрасный человек, Владимир Юрьевич. Холодный, но не честный.
— Честность в Кремле редко бывает полной.
— Зато полезно помнить, где она неполная.
Берия ушёл. Колесов остался в коридоре. И впервые понял: между ним и Берией теперь есть тайна, которая сильнее вражды.
После смерти Сталина эта тайна жила рядом со всеми решениями. Когда Берия брал архивы, Колесов думал: он знает, что мне известно… Когда Берия улыбался на заседаниях, Колесов слышал за улыбкой: ты молчал тоже. Когда Хрущёв требовал арестовать всех сразу, Колесов отвечал о законе, но внутри помнил: закон был нарушен ещё до Берии, до ареста, до формулировок. Закон был нарушен в ту ночь, когда несколько людей, каждый по своей причине, позволили смерти идти без спешки. Когда Колесов боролся за сухую формулу сообщения о Берии, он не только запрещал язык 1937 года. Он запрещал себе удобный язык личной невиновности.
Берию можно было обвинить в незаконной концентрации власти, злоупотреблениях, преступлениях органов, репрессиях, фальсификациях, пытках, архивах, шантаже. Всё это было правдой. Но обвинить его в смерти Сталина — значило открыть вопрос, на который Колесов не имел права отвечать перед другими, не ответив перед собой. Почему ты молчал? Потому что боялся Берии? Нет. Потому что хотел стабильности? Отчасти. Потому что понимал, что Сталин, вернувшись, уничтожит всех? Да. Потому что желал его смерти? Да.
Это слово он написал только однажды. В личной записке. И спрятал. Не уничтожил. Потому что уничтоженная правда становится ещё более личной властью.
В 1957 году, после Пленума, эта записка снова лежала перед ним. Теперь он был первым. И вопрос вернулся не как память, а как приговор без суда.
Колесов взял лист с признанием и положил рядом с новыми решениями Пленума. С одной стороны:
Ежегодный отчёт. Комиссия по законности. Право Пленума разделить должности. Прокурорский надзор.
С другой:
Я молчал. Потому что желал конца.
Он долго смотрел на эти две бумаги. Никакая реформа не отменяла второй. Лебедев постучал и вошёл.
— Простите. Срочно из аппарата. Проект сообщения о Пленуме.
Колесов накрыл личный лист ладонью.
— Оставьте.
Лебедев положил папку, но заметил движение. Не лист. Движение.
— Владимир Юрьевич, всё в порядке?
Колесов убрал руку. Записка лежала открыто. Лебедев прочитал не всё. Но достаточно. Взгляд его дрогнул. Колесов не остановил. Между ними повисла тишина, совсем не похожая на служебную.
— Вы знали? — спросил Лебедев тихо.
Колесов ответил:
— Догадывался.
— О Берии?
— Да.
— И не сказали?
— Нет.
Лебедев стоял неподвижно.
— Почему?
Колесов посмотрел на него. Это был первый человек, которому он мог сказать не формулу.
— Потому что тогда правда убила бы управление раньше, чем управление успело бы остановить худшее.
— Это официальный ответ?
— Нет.
— А настоящий?
Колесов взял лист.
— Потому что я тоже хотел, чтобы Сталин умер.
Лебедев побледнел. Он не отступил. Но лицо его стало другим — как у человека, которому открыли не тайну начальника, а трещину в собственной вере в порядок.
— Хотеть смерти и убить — не одно и то же, — сказал он наконец.
— Нет. Но иногда молчание стоит ближе ко второму, чем хочется.
— Вы могли ничего не знать точно.
— Удобная фраза.
— Но правда.
— В Кремле догадка часто достаточно точна, чтобы по ней арестовывали. Я же использовал её, чтобы не расследовать.
Лебедев сел без разрешения. Впервые за все годы.
— Что вы будете делать с этим?
— Хранить.
— Почему не уничтожить?
— Потому что тогда я стану единственным владельцем собственной вины.
— А если кто-то найдёт?
— Значит, узнает, что законность началась не с чистого человека.
— Это опасно.
— Всё важное опасно.
Лебедев долго молчал.
— Вы хотите включить это в архив?
— Не сейчас.
— Когда?
Колесов посмотрел на папку «Руководство. Лично».
— Когда власть станет достаточно устойчивой, чтобы выдержать правду не только о врагах, но и о тех, кто её ограничивал.
— А если никогда?
— Тогда это будет наша неудача.