Говорят, Мыза стал заикаться год назад, после контузии и минометной железяки, разворотившей ему губы и лишившей зубов. Но Георгий не верил. Тем более, что сильно заикался Мыза только в минуты расстройства и только на гласные, а самого Кольку спросить было неудобно. Ранение-то понятно — дело военное, а причем тут заикание? Поди, это у него с детства. Обидится еще человек, кому какое дело?
За пять месяцев всхуднул Савельев изрядно. Еды, вроде бы и хватало, а порой кусок в горло не шел, да и суеты много. Страх, опять же, отожраться не дает. Зато быстро и ловко, опытным дворовым псом, даже не ломая хрусткий ледок ботинками, шмыгнул мимо горелых скелетов машин, опрокинутых мусорных баков и улыбчивого, уже осеннего трупа в бежевом чужом камуфляже, бухнулся расчетливо на мягкий газон коленями, прополз к разбитому подвальному окну. Оттуда лениво поднимается в морозный воздух кислый пар. Отопления тут давно нет, значит, дышат в стылой тьме люди. Сидят на корточках попавшие случаем под завал бандеровские разведчики, или караулит озверелый азовец с РПГ, или… да какая разница, кто именно?
Прав Мыза — кругляш РГН им в подарок, и всех делов. Вместо гранаты Георгий кидает в окошко комочек снега, тихонько свистит. Внутри вроде движение, и будто носом кто-то шмыгнул. А потом — писк, хныканье, сильнее, громче и снова стихает, зажатое чьей-то ладонью.
— Эй, бродяги! — шепчет Савельев рядом с окошком, — Есть живые? Отзовись. Считаю до трех, и лови яблочко!
— Дядька, мы тут, с мамкой, — поспешно затараторил кто-то из темноты, — Я Матвей, живу здесь. Сестренка еще. Не убивай, не надо!! Тутошние мы, мирные…
Савельев отвалился к стене, показал Мызе поднятый вверх большой палец, просемафорил ладонями, мол, дети, вроде. Недоверчивый Мыза свой автомат все равно с подвала не сводил, кивнул — понял, действуй.
— Вылазь, мелюзга! — шепотом скомандовал Георгий в темноту, — только медленно давай.
— Не могу, дядька, — со вздохом изнутри вылетело облачко пара, — Мамку не подниму. Она все время спит. Помочь надо…
Савельев на четвереньках пополз к окошку, получил куском глины по спине от возмущенного его идиотизмом Мызы, проклиная себя за глупость, нашарил под разбитым окном шершавую стену, ухнул на вытянутые руки в промозглый сырой подвал.
Тут его, конечно, сразу бы и вспороли от кадыка до уха, даже стрелять не надо, будь там враги. Но внутри оказался паренек лет десяти в синей драной куртке, заслонивший собой пугливое закопченное детское личико с подковкой плачущего маленького рта и неподвижно лежащую на гнилых досках женщину с закутанной кровавой простыней головой.
— Ну, привет! Как там тебя, Матвей, Мотька, значит?! Не бойся, идите сюда…
— Ты откуда будешь, дядька? — чуть слышно, недоверчиво проговорил паренек, отступая назад, двигая в темноту семенящую, затихшую девочку, — Мы тут просто живем. Мамка вот под завал попала и спит теперь. Уж второй день как. Не трогай нас, мы мирные…
Савельев явственно вспомнил рассказы братвы в батальоне про закопанных живьем вместе с родителями детишек из пригородов, про сожженные маленькие трупы на сельских, измятых гусеницами проселках, поднял ладони, доверительно проговорил:
— Да я ж казак, парень. С Луганска. Наши скоро придут, ты не бойся. Ну, давай глянем, что с мамкой твоей…
Под ссохшейся от крови тряпкой лица и головы у женщины почти нет. Видно, стесало все нужное для жизни сброшенное взрывом бетонное перекрытие, осталась только маленькая частичка мозга, погрузившая уже убитую, но еще дышащую, в милосердную кому.
— Давай руку-то, малец! — Шипит у окна Мыза, ежесекундно оглядываясь, стволом автомата сканируя уничтоженный двор дома, — Сначала сам, потом сеструху свою. Кто ее тут ловить будет. Да не шуми, ей богу дождемся бандеру, как пить дать…
— А маму вынимать, маму-то?! — отчаянно шепчет Савельеву вниз паренек, — Дядя, давай ее, мы вытянем!!
— Что там? Трехсо-о-отая? По тяжелой? Носилки мастырить надо? — Вопрошает с дневного света издерганный Мыза, — Чего молчишь-то, Жо-о-ора?!
Савельев вздыхает в темноте. Тут врачом быть ни к чему. Женщина мертва, ясно, хоть и дышит еще. Не унести ее, далеко и опасно, к тому же все равно без толку. Кряхтя, выбрался из подвала на улицу, взял в руки холодные ладошки пацана, мягко и тихо сказал ему:
— Нельзя мамку трогать. Завтра наши в атаку пойдут, медика приведем. Она тут, в подвале, в безопасности. Ей лучше здесь. Ты верь мне, Мотька. Так нужно.