На один миг лицо мальчика чуть сморщилось, предательски скривился рот, покраснели брови, и слезы быстрыми стеклянными каплями побежали по грязным щекам, чертя блестящие линии. Он не заплакал в голос, сдержался, обнял растрепанную сестренку, едва не срываясь на мальчишеский рев, глухо сказал:
— Ладно. Только я этот дом запомнил. Вернусь сюда. Пошли, мужики…Катька, вон, есть хочет.
Они перебежками миновали один двор, следующий, свернули к бывшему детсаду, который вровень с землей изутюжили «Грады» не понять уже — с которой стороны — там спустились в овражек и побежали почти в рост, прикрытые ивовыми лысыми ветками. Савельев чувствовал маленькие детские руки на своей шее, прижимал малышку к груди, балансировал, с трудом вынимая облепленные раскисшим черноземом ботинки, смотрел, как бежит впереди мальчонка, часто оглядываясь на него и свою маленькую сестру. Откуда-то, с той стороны, углядели их, стеганула — та-та-та — ленивая пулеметная очередь, но низко, с недолетом.
— Давай быстрее, ребя-я-ята!! — хрипло, раскашлявшись на бегу, заорал Мыза, — Щас с гаубиц дадут! Х-о-ооду!
И точно, через пару минут гулкое — бумм!! — раз и другой принеслось из-за леса, подняло тучи ворон с присыпанных снегом полей, воздух наполнился шорохом с неохотным завыванием на излете и смерть прилетела по истерзанным остаткам Матвейкиного дома. На секунду мальчишка остановился, дождался запыхавшегося Савельева, крикнул ему:
— Дядя, там мамка!! Убили они ее?!! Ну, скажи!
— Беги, сынок!! Маме твоей не больно, ты верь мне! Ей больше всего хочется, чтоб вы жили.
Они бежали мимо пустоглазых домиков, измочаленных в щепки яблоневых садов, сгоревших машин и непаханых, зарастающих пустошей. Гул гаубичных взрывов не давал угомониться птицам, и они при первой возможности с радостью исклевали бы трупы виноватых в этом спешащих мимо людей.
2
И тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать,
и возненавидят друг друга…
и по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь..
претерпевший же до конца — спасется.
(Евангелие от Матфея 24:13)
— Да ты ж пойдешь в школу уже, Мишка, или не? — Бабушка Женя влажной пухлой рукой приглаживает вихры ковыряющему в тарелке обжигающую жидкую манную кашу внуку. Мише и самому жарко. Соседка Зоя без меры топит со своей половины облупленное, охающее временами желтое тело квартирной печки — одной на четыре комнаты, а говорить с ней — без толку. Когда Зоя в настроении, спровадит толстого своего, ровесника Миши, сына Сережку на долгую прогулку по замусоренным подворотням и ждет, щедро разукрашенная косметикой, очередного кавалера, тогда с ней можно иметь дело. Угостит каменным старым пряником в табачных крошках Мишку, бабушке Жене, улыбаясь, скажет:
— Чего ж ворчишь, баба Женя? Не всю жизнь мне одной в кровати куковать. Оттого и топлю пошибче — холодно мне без дяденьки. Жуть как, аж ноги леденеют…
Дом их — на перекрестке, недалеко от школы. Прилепился одним деревянным черным боком почти вплотную к стене Станции скорой помощи, дальше военкомат, потом — желтый, с колоннами, клуб глухонемых. Бабушка говорит — будто Большой театр, мол, очень похоже. Глухонемые, в основном ребята постарше, ходили в свой клуб каждый день, что-то там делали до обеда. Удивительное дело — парней глухих много, а девчонок совсем не видать. Правда, однажды прибежал сосед, толстый Серега, потащил Мишку на улицу глядеть — там, совсем неподалеку, в густых пылевых клубах с диким ревом хлестались яростно меж собой глухие.
— Из-за бабы глухари схватились! Девчонка тут у них недавно объявилась, тоже ихняя, — шептал, будто его могли услышать, Сережка, — А заматериться, вишь, не могут!! Вот и мычат! Мне дак аж страшно…
Напротив, через дорогу, построили недавно пару высоких красных многоэтажек. Туда заселилось много людей, и ребят ровесников тоже стало рядом — уйма. Сперва Мишка с толстым Серегой опасались с ними общаться — побьют, как пить дать, их там целая ватага, но однажды, цветущим майским вечером все же пересеклись у водяной колонки, рядом со своим деревянным домом, благодушно высыхающим на весеннем ветру после стылой зимы.
— Ааа, это вы тутошние?! А мы глядим — посоны какие-то шныряют! Пошли на ту сторону, за улицу? Мы дак щас идем на «букварь» борзых колотить, — предводитель кодлы с новых домов — высокий и огненно-рыжий, с веселыми глазами, — Да не боись, вы ж с нами! Я — Дюша! Давай, хватай, вон рейки валяются, да пошли. Или каменухи может есть?
Сережка сосед, сопя, вытащил из-за пояса рогатку на аптечной резине, добротную. Кто-то из новых друзей, жилистый и борзый, выхватил рогатку из его пухлых пальцев, пошла по рукам каменуха, пиши пропало.