— Все, хватит, — схватился Ленар за голову, — Все, я вас понял, прекращайте, а не то у меня от ваших разговоров сейчас диабетический припадок случится.
— Ну наконец-то, — облегченно выдохнул Радэк, — А то у меня уже начали заканчиваться комплименты.
— Итак, — облизнулась Вильма и, отодвинув от себя опустевшую тарелку, сложила руки на груди, — Мы слушаем.
Еда могла объединять по-разному, будь то перекус в перерыве, дружеский обед, романтический ужин или бескровный словесный поход против человека, который совершил что-то ужасное и должен был перед всеми ответить. Стол стал им полем битвы, слова заменили оружие, а еда, как обычно, оказалась мостиком, без которого стороны конфликта не смогли бы встретиться.
— Простите меня, — изрек Ленар в попытке быстро закончить это противостояние.
— И все? — спросил Эмиль, не желая так быстро оканчивать противостояние, — Это хорошо, что ты попросил прощения, но мы рассчитывали на что-то более искреннее.
— Я виноват, что подверг вас всех риску, — начал давить Ленар слова сквозь зубы, будучи не привыкшим находиться по эту сторону обвинений, — Кажется, я думал не тем местом, когда решил взять на борт контрабанду.
— А вот с этого момента поподробнее, — облокотилась Вильма на столешницу и жадно навострила уши, — Каким местом ты думал? Тебя не устраивает твоя зарплата?
— Устраивает, но мне почему-то вдруг стало интересно, получится у меня обойти закон или нет. Как видите, не получилось, — произнес Ленар, и его тон вдруг резко наполнился уверенностью, — И прошу заметить, исключительно ради вашей же безопасности при первых же проблемах я сбросил в космос четыре своих годовых оклада.
— Дорого же тебе встала эта авантюра…
— Еще раз простите меня. Довольны?
— Не совсем, — сказала Вильма, звонко пробежалась ноготками по столешнице и посмотрела на Ирму, — Перед одним из нас ты провинился в особенной степени.
Женщины встретились взглядами, и взгляд Ирмы был полон растерянности. Она знала, что этот обед будет «против Ленара», но ни в коем случае не подозревала, что вдруг тоже станет частью центра внимания. Ей стало неловко, и вдвойне неловко от того, что компрессионный костюм уже давно выдавил из нее последнее чувство обиды в адрес своего капитана.
— Ирма, ты…
— Нет, — перебила она его, вспорхнув уцелевшими пальцами, — я не держу на тебя зла. Я, кажется, начала понимать, каково тебе было «за кулисами» всего этого представления. То, что ты сделал, действительно не вписывается ни в какие рамки, но я думаю, что ты на это решился не из личной прихоти, а потому что увидел в этом необходимость. Ты порой ведешь себя как бессовестный оппортунист, Ленар, но я сама не лучше, так что никаких обид.
— Я не бессовестный.
— Еще какой бессовестный, — настояла Вильма, бросив на Ирму непонимающий взгляд, — Даже если не брать в расчет твои хулиганские замашки, ты уже претендуешь на звание рекордсмена по количеству грубых нарушений профессиональной…
— Давайте прекратим спорить посреди космоса, — выдала Ирма слова, которые по степени разумности превзошли все, что было сказано за последние месяцы, — Если вы готовы хоть во что-то поставить мое мнение, то я не хочу бунта на корабле. Даже белого. Ленар все еще мой капитан, и я ему доверяю. А теперь, если вы не против, я выполню свой долг.
Еще прежде чем кто-то догадался бросить взгляд на доску с графиком дежурств, Ирма встала из-за стола и начала собирать грязные тарелки в стопку. Затишье, сопровождавшее ее на пути к умывальнику, свидетельствовало о том, что она окончательно испортила всем настроение для дальнейших колкостей. Послышались булькающие звуки, с которыми ее коллеги начали наполнять свои кружки питьевой водой. Затем Эмиль что-то проворчал про то, что обед без чая за обед не считается, на что Ленар ему что-то ответил про рецепт нектара из суперпаслена. С неохотными шорохами экипаж начал таять. Столь же неохотно стопка грязных тарелок таяла в моющем средстве. Мытье посуды — занятие медитативное. Можно запросто совершать руками простые движения, мыслями улетев куда-то очень далеко. Поэтому она от неожиданности вздрогнула, когда мужской голос, нависший у нее над ухом, выдернул ее из неведомых далей:
— Болит?
Ленар все это время стоял за ее спиной и дожидался, пока все разойдутся, оставив капитана с оператором наедине.
Опять.
Ирма до сих пор не могла определиться, стоит ли ей пугаться такой тенденции или начинать привыкать к ней. Ни то, ни другое не казалось ей нормальным.
— Рана? — спросила она и бросила взгляд на оттопыренный безымянный палец, словно интересуясь его мнением, — Да, болит.
— Такие ранения в космосе очень опасны.
— Да, меня Карлсон уже просветил.
— Давай я сам.
Его жест располагался где-то между такими понятиями как грубость и забота. Он взял тарелку у нее из руки и легким движением бедра отпихнул ее в сторону. Она не стала сопротивляться. Ей показалось, что его все еще грызет совесть, и она не понаслышке знала, как хорошо такие жесты могут сточить совести зубы. Лучшее, что она могла сделать — это уступить ему.
— Значит, ты пользовался компрессионным костюмом, — завязала она разговор, чтобы воздух напряженно звенел чуть потише.
— Да, — ответил он после небольшой задумчивой паузы, — Так что я прекрасно понимаю, каково вам приходится в техношахтах.
— Поэтому я и не держу на тебя зла. Ты знал, на что меня отправляешь, и заставить тебя пойти на это могли лишь склонность к садизму или отчаяние. И садиста в тебе я не вижу.
— Я просто хочу завершить эту экспедицию, — закончил он мыть тарелки и начал растирать их полотенцем, — Потом я хочу завершить еще одну. А потом еще одну. И в конце будет финиш. Конечная цель, к которой мы все стремимся.
— Забавно, — иронично улыбнулась Ирма, — Я не вижу своей конечной цели.
— Дай посмотреть.
Она протянула ему руку, и он снял с пальца промокший пластырь. Рана выглядела, как укус какого-то крупного насекомого. Кожа вокруг свежего мелкого рубца переливалась оттенками красного и синего, а Ирма напрягала лицо, стараясь не выдавать в себе признаки боли.
— Похоже, ты занесла инфекцию, — спокойно заключил Ленар, выпустив ее руку.
— Я обработала рану антисептиком, когда вернулась.
— Рана, видно, глубокая. Под кожу могло попасть что угодно и остаться там, — она догадывалась, что он хочет сказать, но отказывалась в это верить, и тогда он произнес эти страшные слова вслух, — Тебе стоит показаться фельдшеру, иначе рискуешь остаться без пальца.
Ирма смутно осознавала, что очень любит этот палец, но одной любви недостаточно. Какое-то мерзкое чувство, похожее на трусость, наступало на горло доводам разума, мешая ногам направляться на Два-Пять, и все же Ирма заставила себя явиться туда, куда давно обещала себе явиться, просто чуточку попозже… когда будет повод… Она стояла перед заурядной дверью и смотрела на нее, словно на адские врата. Она откровенно не понимала, чего так боится и почему не заходит, но нерешительность настойчиво предлагала ей передумать, как обычно предлагает передумать вставать с постели с первым сигналом будильника. Мысли были главными врагами, поэтому она очистила голову, глубоко вздохнула, нажала на кнопку и шагнула в открывшийся дверной проем.
Фельдшер беззаботно восседал за своим столом, протянув ноги, и его глаза торопливо перебирали символы на пожелтевших страницах, но книга тут же легла на столешницу, сверкнув пестрой обложкой и мелким шрифтом, складывающимся в какое-то длинное название, и к Ирме обратилось мужское лицо, бровь и скула которого были покрыты маленькими черточками от еще свежих швов. На секунду у нее замерло дыхание, и она задалась вопросом, ее ли это рук дело?
Разумеется, ее.
— Добрый день? — вопросил он с таким ровным тоном, словно бы это вовсе не она недавно едва не проломила ему череп.
— Добрый, — согласилась Ирма из вежливости и сделала скованной походкой два шага вперед.
Шипение за спиной возвестило, что клетка захлопнулась, и трусливо выбегать из лазарета уже слишком поздно. Игорь протянул руку к соседнему стулу в приглашающем жесте, но Ирма лишь растерянно проводила его жест немым взглядом и не поняла, чего он хочет. Он был высоким человеком, а высокие люди нервничают, когда вынуждены задирать голову к вышестоящему собеседнику, поэтому он поднялся сам: