— Просто хотел тебе напомнить, — поставил Эмиль очередную метку, — что все мы работаем ради чего-то помимо работы. Допустим, я вот однажды собираюсь осесть на берегу озера и обустроить собственную небольшую рыбную ферму. Хочу разводить корюшковых всех цветов и размеров, и готовить из них самый вкусный суп во вселенной.
— Ты бросишь эту затею уже через месяц.
— Почему?
— Из рыб очень плохие собеседники. Особенно в супе. А теперь прекрати меня отвлекать и скажи, сколько нам еще осталось?
— Еще восемьдесят метров, — отчитался Клим, тяжело дыша, и перехватился поудобнее.
Его способ перемещения нельзя было назвать скольжением вдоль троса воздушного рукава, потому что скольжение обычно подразумевает легкое перемещение с незначительной силой трения. То, что он делал, скорее можно было назвать лазаньем по канату. Его продвижению вперед упорно сопротивлялся с неохотой тянущийся за ним кабель, кончик которого был закреплен на поясе, а предплечья горели адским пожаром от усталости.
— Я… уже ползу… навстречу, — натужно прохрипел Пинг, — Я тут посчитал… на всем мультисоставе… если мы не начнем потрошить уцелевшие машины… то на всем мультисоставе… не найдется двух километров промышленного кабеля.
— Нам два и не надо. Хватит и одного.
— Но если все же не хватит, то второй попытки у нас не будет.
Даже самый необразованный космонавт доподлинно знал, что состояние покоя иллюзорно, и абсолютно все во вселенной находится в движении, но когда Клим уловил своим скептически настроенным взглядом несколько звезд, которые ленивыми светлячками начали ползать по черному небесному полотну, он практически сразу сообразил, что что-то не так.
— Ты видишь это? — замер он, боясь потерять из виду движущиеся огоньки.
— Что?
— Движение в небе. Азимут примерно восемьдесят пять, восхождение… черт, просто посмотри назад.
— Вижу только звезды.
— Они и движутся, причем как-то странно. Может, это гравитационное линзирование?
— Клим, ты чего? У нас не может быть никакого гравитационного линзирования. Только не под этим углом.
Глаза начали зудеть от сухости, и Клим позволил им проморгаться. Из-под века предательски вылезла слеза и размазала всю вселенную. Забывшись, он протянул руку, чтобы протереть блокированный глаз, и пальцы ткнулись в прозрачное препятствие.
— Да, — смирился он с собственной беспомощностью, — Наверное, показалось.
— Может, ты сделаешь перерыв и отдохнешь?
— Обязательно. После того, как мы запустим энергосистему, — перехватил он трос еще раз и пополз дальше, вылавливая глазом размытые контуры рукава, — Мы столько времени и сил угробили на ремонт, и вот теперь, когда я уже почти чую запах ядерного синтеза, ты предлагаешь мне просто взять и грохнуться головой на подушку?
— Вообще-то да, именно это я и предлагаю.
— Даже если я сейчас сделаю вид, что не проигнорировал твое предложение, я все равно не смогу уснуть. Энергосистема — это моя зона ответственности, и если я сейчас все брошу, то как я потом на себя буду в зеркало смотреть?
— Как на здравомыслящего человека. Поначалу будет странно, но ты привыкнешь.
— В моем контракте не было такого пункта.
— Ты ведь знаешь, я люблю ее ничуть не меньше тебя.
— Ты о подушке? — вновь замер Клим.
— Нет, о Шесть-Три. Я тоже потратил много времени и сил на эту машину, и мне так же, как и тебе, не по себе от того, что она не способна делать то, для чего создана. Я смогу тебя подменить при необходимости.
— Никаких подмен, — отрезал Клим и пополз дальше, — Наш прямой долг оживить ее, и вместе мы сделаем это быстрее.
— Что, он так и сказал? — опешил Радэк, и выпущенная из его рук решетка содрогнула палубу.
— Да, похоже, что он на пару с Пингом из тех людей, которые предпочитают потонуть вместе с кораблем, — встал Эмиль на одно колено перед выглядывающим из палубы электрическим щитом и, дернув за рубильник, затопил тьмой часть коридора третьей палубы, — Ты ведь не из таких, правда?
— Нет, — улыбнулся Радэк, что для него было совсем ненормальной реакцией, — Я попросту не доведу судно до такого состояния.
— Всякое бывает.
— Меня учили, что надо тонко чувствовать границу между профессиональными обязанностями и необоснованным риском, — дернув за рычажок, Радэк разжал толстые клеммы, и цилиндрический предохранитель сдвинулся с места, ощутив свободу, — Поверь, я знаю, когда надо чинить, а когда плюнуть на все и с чистой совестью опустить руки.
— Знает он! — усмехнулся Эмиль, — Да ни одна живая душа во вселенной этого не знает. В академии тебя учат одному, на первом рабочем инструктаже объясняют другое, а когда набираешь опыта, понимаешь вообще что-то третье. В конечном итоге коммерческий космос покоряется фанатикам, иногда посмертно, чего мне бы крайне не хотелось, но таковы негласные правила нашей профессии.
— Ерунда, — вытащил Радэк предохранитель из гнезда, осмотрел его со всех сторон своим профессиональным прищуром и сунул в карман, — Не спорю, что бывают такие ситуации, когда работа граничит с повышенным риском, но фокус в том, чтобы не нарушать эту границу.
— То есть, окажись мы на месте Клима и Пинга, ты бы все равно настоял на том, чтобы находиться рядом с реакторами в момент запуска?
— Давай, — протянул Радэк руку, и Эмиль отдал ему отрезок трубы.
— Ты не ответил.
— Вот так-то, — засунул он трубу в гнездо и зажал клеммы, — Теперь у нас на борту соблюдены все условия для образования пожара. Так что ты там говорил про реакторы?
— Не важно, — махнул рукой Эмиль и начал возвращать решетку на место, — Мне теперь самому до стало интересно, взорвутся они или нет.
— Точно не взорвемся, — лениво ответил Клим, устраиваясь за своим пультом, — У нас все в пределах нормы, повреждения не коснулись ни самих реакторов, ни контрольного оборудования.
— Ты говорил что-то подобное перед тем, как выяснилось, что у нас проблема с аккумуляторами, — скептически ответил Штефан.
— А вот это уже тебе должно быть виднее. Ты же сидишь в компьютерном ядре и все видишь.
— Вот это меня и беспокоит. Я вижу все, а этого не увидел. Кто знает, чего я еще не увидел.
— Хорошо, Штефан, я тебя понял, — вальяжно протянул Клим, бросив взгляд на Пинга за соседним пультом, — Сейчас, вместо того, чтобы нажать пару кнопок, мы просто отменим запуск и будем перебирать нашу машину по винтикам.
— Ну уж нет. Я приказываю немедленно вернуть ей работоспособность и запрещаю ее взрывать. На случай, если это наш последний разговор, знай, что мои указания были предельно четкими.
— Как скажешь, — ткнул Клим пальцем в клавиатуру и ощутил легкое головокружение, — На случай, если мы не взорвемся, знай, что своему технику надо доверять в таких вопросах.
— Пинг, а ты что молчишь?
— Мне сказать нечего, — вполголоса ответил Пинг, — Но если вам двоим нужно убедиться, что я все еще с вами, то я вам скажу вот что: уймитесь уже, пожалуйста, с вашими разговорами про взрывы. Мне, как инженеру силовых установок, сидящему на своем посту, совсем не это хочется слышать перед тем, как в пятидесяти метрах от меня произойдет термоядерная реакция. Скажите лучше что-нибудь ободряющее.
— Мы починим нашу машину и вернемся на Нерву героями, — отчеканил Клим в такт щелчкам клавиатуры.
— Сойдет.
— Итак, Марвин дал зеленый свет.
— Штефан, ты точно уверен, что Ноль-Семь и Ноль-Девять готовы?
— Да, они обошли все предохранители и откачали воздух из опасных отсеков. Промкабели протестированы, электросообщение есть, ключ завязан на ваш пульт. Запуск разрешаю по усмотрению, но если не уверены, то лучше…
— Запуск! — объявил Клим, и втоптал пальцем кнопку запуска в клавиатуру.
В этот момент он пожалел, что находится в глухом машинном отделении, а не в обсерватории, из которой открывался замечательный вид на протянутый кабель, который за долю секунды успевает сбросить с себя изоляцию, вспыхнуть накаливающейся нитью и рассыпаться в миллион светящихся блесток расплавленного металла, не выдержавшего высокой мощности.