На его пульте мигнул индикатор перегрева, которым сопровождался каждый цикл термоядерного зажигания. По экрану забегали числовые индикаторы и линейные диаграммы, отображающие работу сдерживающих магнитных полей. Датчик температуры радостно отобразил восьмизначное число, и искусственное притяжение начало обволакивать техников своими объятиями.
Машина ожила, заполнив свое нутро штатным освещением, и Клим, наконец-то, позволил себе грохнуться в обморок.
20. Столкновение интересов
Согласно техническим спецификациям буксиры марки «Гаял» способны лететь в полностью автономном режиме от года до шестнадцати месяцев. Чуть ниже мелким шрифтом было указано, что эти сроки актуальны при условии отсутствия нештатных ситуаций. Если нештатная ситуация все же происходит, управляющий интеллект поднимает экипаж из криостаза, и взваливает на их плечи ответственность за разрешение возникших трудностей.
Буксир Шесть-Три считался отремонтированным лишь условно, физически же он все еще являлся гигантской консервной банкой, внутри которой находится электронный мозг, чудом переживший опасное столкновение, несколько паровых котлов на термоядерной энергии, и честное слово, на котором все это работало. До Нервы оставалось полгода пути, и экипажам пора было ложиться в криостаз, но именно на Шесть-Три было весьма проблематично лечь в криостаз при неисправной (разбитой вдребезги) системе жизнеобеспечения, не схватив при этом легкого приступа смерти. Экипажу Шесть-Три оставалось два варианта: погрузиться в криостаз на уцелевших челноках или на любом из уцелевших буксиров. Проблема упиралась в то, что оба варианта имели независимую систему управления, и в случае, если по пути на Нерву с Шесть-Три произойдет что-то еще, Марвин не сможет никого вывести из криостаза, чтобы сообщить об этом.
Ради решения этой проблемы было организовано очередное собрание капитанов, которое по слаженности совместной работы напоминало единый организм, обладающий шестью парами ног и лишенный мозга. Даже из высокотехнологичной кают-компании Ноль-Семь было три выхода, но шестеро человек чувствовали себя запертыми друг с другом в клетке и облачали иссякающий кислород в цепочки слов, которые, подобно Уроборосу, начинались и заканчивались в одном и том же месте. Они по очереди, уставая прижимать стулья к палубе, вставали, ходили по кают-компании, подпирали собою сдвигающиеся переборки и, уставая отдыхать от стульев, садились обратно.
Спустя три часа безрезультатных обсуждений, когда воздух и лица собравшихся начали напоминать кисель, капитан Штефан Горак, которому доверили решающий голос в данном вопросе, наконец-то нашел в себе силы поставить точку:
— К черту все, долетим и так.
— Вы уверены? — спросил Ковальски, смазав пересохшее горло нектаром, — Если по пути что-то случится…
— Пока что единственная относительно разумная альтернатива, озвученная на этом собрании, состоит в том, чтобы и вовсе не ложиться в криостаз, а мои люди и так измучены… Кстати, — вспомнил Штефан, что у него в экипаже есть люди, — Я с вашей полемикой совсем забыл справиться о состоянии моего техника.
— А я уж думал, вы и не вспомните, — вяло усмехнулся капитан Урбан, — У Клима нервное истощение, но он поправится. Фельдшер настоял, чтобы он отдохнул на моем судне, а кто я такой, чтобы перечить фельдшеру с четвертым уровнем допуска? Подумаешь, всего лишь капитан…
— Как я и говорил — лететь дальше без криостаза не стоит. Мы люди, а не машины.
— Предположим, что у Шесть-Три вышли из строя двигатели… — повторил Бьорн Хаген вступление в пятый раз, и на него обрушилась волна стонов, — Да просто послушайте.
— Мы уже наслушались, скажите что-нибудь новое.
— Марвины не умеют работать в тандеме, — повторил Бьорн Хаген прописную истину в пятый раз, — Из-за отказа тяги на Шесть-Три мультисостав потеряет ориентацию, и наши Марвины будут пытаться ее скомпенсировать маневровыми двигателями, пока не…
— Этого не будет, — отрезал Урбан и устало хрустнул плечами, — Штефан ведь сказал, что мы и так долетим, значит мы долетим и так. Доверьтесь ему, Бьорн, под его началом ведь погибло всего одно судно.
Загустевший воздух обратился в камень, задрожав от напряжения…
— Я не понимаю, — задумчиво промолвил Ковальски, — Вы сейчас пытаетесь упрекнуть Бьорна за его излишнюю паранойю или Штефана за его халатное отношение к дальнейшему полету?
…и взорвался возмущенными криками, смешавшимися в какофонию самого нескладного хора в галактике.
— Не важно…
— Это не халатное…
— Паранойя…
— …вы уже сами все…
— …вы хоть понимаете…
— …мне уже надоело…
— …и после всего этого вы еще смеете…
— …в таком случае…
— …мне уже все это осточертело…
— …нет другого выхода…
— …скажите что-нибудь новое…
— Тихо! — прокричал Ковальски охрипшим голосом и трижды ударил о столешницу ребром своего стакана, — Устроили тут балаган! Вы хоть сами понимаете, из-за чего вы спорите?
— Догадываемся, — ответил Ленар, — Но вы, быть может, наконец-то прекратите умалчивать это и скажите вслух.
— Лучше я вам покажу.
Ковальски на секунду замер, оценивающим взглядом обводя всех собравшихся, и не увидев в них намерений снова начинать спор, включил на переборке ЭК-экран, который до сих пор заставлял некоторых особо впечатлительных отшатнуться в сторону, и на светло-серый фон наплыли черные строчки списка, каждый пункт которого начинался с определенной даты. На некоторое время капитаны погрузились в чтение, и тяжесть каждой строчки оттягивала их нижние челюсти все сильнее.
— Когда вы собирались нам это показать?
— В самом конце собрания, который, по моим расчетам, должен был наступить еще полтора часа назад, — Ковальски бросил взгляд на часы и с неохотой подошел к экрану, — Да, мои расчеты не всегда бывают верны, но, к сожалению, это не тот случай.
— То есть, все зря? — спросил Штефан, — Мои люди зря все это время торопились с ремонтом?
— Такие вещи не бывают зря. По последним данным мы отбились от графика на три недели, что на неделю больше максимально допустимого опоздания. Если бы ваши люди не торопились, мы бы отбились от графика гораздо сильнее.
— Получается, что мы опоздаем в любом случае, а значит все зря.
— Не будьте таким пессимистом. Как вы знаете, размер штрафа за опоздание пропорционален самому опозданию, поэтому до сих пор наши усилия были направлены не на устранение ущерба, а на его сокращение. Нас оштрафуют за неделю, а не за месяц.
— Неделя, — повторил вслух капитан Урбан, — Я уже даже забыл, много это или мало.
— Это бесконечно много, — вздохнул Штефан, — Некоторым этого достаточно, чтобы сойти с ума.
— А ну-ка немедленно подняли свои носы, — приказал Ковальски голосом строгого учителя, — У нас сейчас нет таких предметов роскоши, как время или право сходить с ума. Мы все еще должны доставить груз к Нерве, и не важно, опоздаем мы или нет.
— Вообще-то важно, — возразил Бьорн, — Может, вы и смирились заранее со штрафными санкциями, которые нас там ждут, но речь тут так же идет и о нашей репутации. Можете себе представить, что о нас скажут, когда узнают, что мы в шесть экипажей не смогли вовремя доставить один, пусть и очень большой, но ОДИН ЕДИНСТВЕННЫЙ булыжник?
— Это все сейчас не имеет значения.
— Нет, имеет. С чем у нас сейчас проблемы? Мы не можем вовремя затормозить?
— Да, — провел Ковальски рукой по графику прибытия, — Вне зависимости от того, когда мы сбросим поле Алькубьерре, у нас не сходятся такие важные переменные, как время прибытия и начальная скорость. Мы не попадаем в выгодную конфигурацию планет, и не сможем совершить серию гравитационных маневров.
— Тогда нужно придумать другую серию гравитационных маневров, — хлопнул Бьорн обеими руками по столешнице, — У нас впереди очень много времени для проведения расчетов.
— Не хочу принижать возможности ваших кораблей, — промолвил Ковальски, прежде чем принизить возможности их кораблей, — Но буквально за двумя переборками от нас находится самое мощное железо в этой части космоса. Мой Марвин уже десять раз провел расчеты, и все десять раз результат был один и тот же. Для нас нет выгодной конфигурации, и оптимальной серии гравитационных маневров не выйдет.