— И сколько тогда мне в итоге останется? — надрывающимся голосом спросила она, — Процентов тридцать от суммы, оговоренной в контракте? Получается, что почти полвека работы были зря?
— Эй, не я до этого довел.
— Нет, ты! — обвиняющее указала она на него, — Не будь эгоистичным засранцем, Ленар, и хоть на миг войди в мое положение!
— Если опустить то, что я физически не могу войти в твое положение, то все не так уж и плохо кончится. Да, ты потеряешь большую часть своего заработка, но ты быстро найдешь какого-нибудь более честного и богатого дальнобойщика, который, как и ты, только что освободился от контракта и хочет по-быстрому обустроить семейную жизнь. Вы с ним нарожаете кучу детишек и будете жить долго и счастливо, пока служба опеки и попечительства не отнимет у тебя всех твоих детей за то, что ты их учишь неуважительному отношению к закону.
— Как все просто на твоих словах.
— Послушай, я не понаслышке знаю, что на каждой колонии есть специальные клубы для нас, дальнобойщиков. Там тебе по могут со всем, и с адаптацией к новой жизни, и с поисками подходящего мужика, который ни за что не начнет жрать без тебя коробку конфет.
— Хорошо, — кивнула она, — Я тебя услышала.
— А теперь убери шокер.
— Нет, — не убрала она шокер, — Я тебя услышала, и твои сладкие речи меня не тронули. Я не позволю тебе прикоснуться своими грязными руками к моему вину, и довезу его до Нервы.
— Ну, тогда пусть будет другой вариант, — Ленар отошел от переборки, отступил еще на несколько шагов вглубь коридора, сложил свои «грязные» руки рупором на лице и прокричал, — Эй, экипаж Один-Четыре! Ваша капитан хочет сделать срочное заявление!
— И зачем только я вообще его слушаю? — возмущалась Вильма, сидя на одном из ящиков и нервозно наматывая кудри на свои палец, — Я штурман, черт возьми, я должна маршруты прокладывать, а меня тут заперли, как собаку, пока хозяева выясняют свои чертовы отношения.
— Относись к этому по-философски, — протянул Эмиль из угла.
— И какую именно философию я должна вычерпнуть из этой глупой ситуации?
— Не знаю, но в сложных ситуациях эта фраза обычно оказывает успокаивающий эффект.
— И тебя она хоть раз успокаивала?
— Нет, — запустил Эмиль руку в карман и выловил оттуда блестящий металлический диск с чеканкой, — Но меня всегда успокаивала моя любимая монетка. В сложных ситуациях она всегда позволяла мне принять решение, о котором мне не придется жалеть.
— У нас тут сейчас не принятие сложного решения, — указала рука Вильмы на запертую дверь, — Нам вообще никакого права выбора не дали. Ленар помыкает нами как хочет, и эксплуатирует нас в своих личных целях. Я забыла, где такое отношение было прописано в уставе?
— Нигде, — ответил Радэк, — Ирма, а ты что молчишь? Разве ты не хочешь тоже как-нибудь обругать нашего безалаберного капитана?
— Хочу, — тихо произнесла она, удобно устроившись на теплой трубе с теплоносителем, — Но меня слишком хорошо воспитывали, чтобы я произносила такие слова вслух.
Запертая дверь, отделявшая их от двух капитанов, перемалывала и смешивала кулуарную беседу в кашу неразборчивого бубнежа, и даже эти звуки не пробудили ни у кого желания внимать, вызывая лишь раздражение вместо положенного любопытства. По ту сторону до сих пор не раздалось ничего, похожего на звук падающего тела, и всем этого было достаточно.
— Торчим тут, как дураки, — продолжила Вильма ворчать себе под нос, — Будто у нас работы нет. Нам сейчас надо к криостазу готовиться, заготовки делать, а мы сидим верхом на контрабандном вине и ждем, пока нам разрешат вынести его в космос. Да мы самые настоящие герои анекдота!
Воздух задрожал едва уловимым металлическим звоном, и в лучах светильников на мгновение блеснуло серебро.
— Орел! — радостно воскликнул Эмиль, поймав монетку.
— Что ты загадывал?
— Как скоро нас отсюда выпустят.
— И что обозначает орел?
— Двадцать минут.
— А решка?
— Никогда.
— М-да, — промычал Радэк, — Как тебя взяли на такую работу, ума не приложу.
— Вы чувствуете? — наполнила Ирма легкие, — Будто бы тут стало душно.
— Только не начинай… — махнул на нее рукой Радэк, — Все технические помещения сообщаются с вентиляционными каналами, так что мы тут не задохнемся.
— Если только Октавия не поджарила Ленара и не решила избавиться от лишних свидетелей.
— Ну, в таком случае, — равнодушно хрустнула уставшая шея, — надеюсь, ему было больно.
Никто не верил в способности серебряной монеты Эмиля прогнозировать будущее, но вопреки пессимистичным ожиданиям прогноз начал сбываться, когда дверь, отделявшая пленников от свободы, наконец открылась, и на пороге предстала Октавия, все еще держащая в руке шокер, но уже с более поникшим видом. Ее плечи были расслаблены и опущены, движения ленивыми, лицо красным, а веки припухшими. Похоже, талант Ленара доводить людей до слез уже в который раз оправдал себя на сто процентов. Вильма вскочила с ящика вина, приготовившись к любому развитию событий, но Октавия не шелохнулась. Она лишь окинула взглядом все помещение, в последний раз посмотрела на дыру в палубе, и вполголоса выпустила из себя:
— Поставьте решетку на место, когда закончите.
Развернувшись, она исчезла из дверного проема, и из коридора послышался звук удаляющихся шагов. Экипаж Ноль-Девять хором выдохнули и обменялись взглядами, отходя от впечатлений. Прежде чем они успели сообразить, что делать дальше, на пороге, сверкнув раненым коленом и приподнятым настроением, появился упоенный своей маленькой победой Ленар и подсказал:
— Слышали, что сказала дама? За работу, и поставьте потом решетку на место.
— А ты ничего не хочешь сказать? — сердито уперла Вильма руки в бока.
— Ах, да, — ее капитан одобрительно оттопырил большой палец и произнес заслуженную похвалу, — Ты молодец, Вильма. Ни одной бутылки не тронула, пока меня не было…
22. Я не сойду с ума
Согласно принципу эволюции Дарвина обезьяна превратилась в человека благодаря естественному отбору, однако этот принцип был в очередной раз поставлен под сомнение, когда человечество изобрело двигатель Алькубьерре и открыло себе путь к другим звездам.
Сам по себе двигатель был лишь инструментом, истинным же спасением для постепенно деградирующего и вырождающегося человечества послужила великая цель. Цель была по-настоящему велика, и смело можно сказать, что она была в той же степени непостижима, сколь и проста: освоить все.
Вместе с двигателем Алькубьерре человечество получило доступ к неограниченным ресурсам, необъятному пространству и бесконечным перспективам. Сложно себе это представить, но чтобы человеческое общество исцелилось от многих своих пороков и продолжило расти над собой, ему необходимо было всего лишь дать очень много работы. Настоящей работы, которая по-настоящему ценилась и по-настоящему приносила общественную пользу. Оказывается, что-то все же способно поменяться в сознании человека, стоит ему лишь осознать, что он маленькая, но все же важная шестеренка в гигантском механизме по освоению вселенной. Такой человек не просто зарабатывает средства к существованию, но еще и по-настоящему гордится своим трудом, чувствует свою ценность для общества и осознает, что от него в этом мире что-то зависит. Любой человек от рождения испытывает потребность чувствовать себя нужным, и лишь это чувство способно сделать его самодостаточным.
Другими словами, обезьяну в человека превратил труд, а какой-то там естественный отбор лишь немного уменьшил волосяной покров и увеличил массу мозга.
У Ирмы было много работы, часть из которой была воистину изнуряющей. Находясь на пределе своих сил, она проклинала все на свете и безмолвно скулила о скорейшем конце смены и встрече со спальной полкой, но когда смена, наконец-то, заканчивалась, Ирма погружалась в сон с упоительной мыслью, что день прошел не зря. Засыпала она быстро, спала крепко, а просыпалась с чувством легкости и новыми силами. Хороший сон — еще одна отличительная черта рабочего человека. В молодом возрасте лишь бездельники мучаются от бессонницы до середины ночи, а затем с неохотой поднимаются в середине следующего дня и оправдывают свое состояние абстрактным диагнозом «я же сова».