Разморозка экипажа, поиски плазменного резака, вскрытие сейфа… А оказалось, надо было просто нажать на одну кнопку и произнести нужные слова. С каждым новым сюрпризом Ирме становилось понятно все меньше, и пока она пыталась успеть за широким шагом Карлсона на пути к виновнику происшествия, ее голову не отпускали вопросы:
— Мой вопрос прозвучит странно, но скажи мне, хоть кто-то на этом чертовом мультисоставе сейчас заморожен?
— Да вроде бы почти все, — бросил он через плечо, не останавливаясь.
— А ты почему не в холодильнике?
— А ты? — дразнящим тоном переспросил он, явно не желая отвечать, и открыл шлюз.
— Мы на Ноль-Девять не успели сделать заготовки еды, и я ожидала следующего урожая.
— И тебя оставили одну?
— А какой смысл оставлять со мной кого-то еще? Смысл в том, чтобы я еды выращивала больше, а ела меньше. Два человека не увеличат урожай, а лишь уменьшат.
— Логично. Смело. И глупо одновременно.
Это прозвучало слегка обидно, но она не нашла чем возразить ни единому слову.
— А кто еще на ногах, кроме тебя и капитана Хагена?
— Эркин, Айвин и… до вчерашнего дня с нами был Ильгиз, — последнее имя он произнес с явной неохотой.
— А что случилось с Ильгизом?
— Он оказался немного… не в себе. Ему начали мерещиться странные вещи, и мы убедили его лечь в криостаз. Кажется, он слегка перенапрягся и заслужил отдых.
— Да, кажется, я его понимаю… — протянула Ирма, — А какие именно вещи ему мерещились?
— Ну… — снова замялся Карлсон, словно вспоминая события прошлогодней давности, — Позавчера он разлил питательный раствор в коридоре, отошел за шваброй, а когда вернулся к нам, то уверял, что кто-то рядом с лужей оставил отпечаток босой ноги.
— Это весьма прискорбно.
Ирма была уверена, что Карлсон ровно в той же степени, что и она, не знает, что делать, но он уверенно шел вперед торопливой походкой, будто бы сам был уверен в обратном, и она едва поспевала за ним, периодически переходя на бег, словно младенец, пытающийся успеть за излишне длинноногим родителем. Возможно, ответ крылся как раз в ярлыке, которые навесили на его генетику еще до того, как он появился на свет. Она не знала, насколько сильно он соответствует определению «идеальный космонавт», но догадывалась, что к таким, как он, всегда предъявляют завышенные требования и заоблачные ожидания, и такие как он, просто вынуждены в ответ создавать видимость, что перед ними нет ничего невозможного. Для них это было вопросом гордости.
Выгнав фонариком тьму из последних метров воздушного рукава, они взошли на освещенную палубу Ноль-Девять, той же торопливой походкой преодолели поперечный коридор и на некоторое время замерли перед стеллажом со скафандрами ВКД. По лицу Карлсона наконец-то пробежала тень неуверенности, и он скомандовал:
— Одеваемся.
— А что дальше? — наконец-то решилась задать она неудобный вопрос, снимая элементы скафандра со стеллажа.
— Дальше мы перейдем на Шесть-Три.
— А дальше?
— Дальше мы попробуем на нем сделать что-нибудь полезное.
— Что-нибудь? — переспросила Ирма, — Это твой план?
— Нет у меня никакого плана, — наконец-то признался он, проверяя давление в кислородных баллонах, — А с каким планом ты бежала через Девять-Четыре сломя голову?
— Хотела самостоятельно вырубить тягу, а дальше как получится.
— Вот видишь? — скривил он губы, — Так всегда и бывает. Что-то неожиданно ломается, и нам приходится как-то выкручиваться. В таких ситуациях любой план начинается с одного и того же — выяснить, что случилось.
— Вот только весь твой план упирается в то, что мы все сделаем только вдвоем. У нас ведь нет никакой связи с Девять-Четыре.
— Запомни, сестренка, — самодовольно декларировал он, — Один космонавт снаружи — это живой труп. А два космонавта — это уже рабочая бригада.
— А три космонавта?
— А это уже рабочая бригада и один живой труп, — пошутил он.
Они натянули скафандры прямо поверх формы, что было не по инструкции и сулило некоторый дискомфорт при эксплуатации. Обычная одежда имела неприятную привычку скручиваться, собираться в складки и жутко натирать, когда она неизбежно пропитается потом, и в таких случаях положено одевать под скафандр специальное белье, которое хорошо проводит влагу, способствует терморегуляции и удобно сидит на теле. Но они дружно пренебрегли удобствами, торопясь поскорее взяться за работу. Торопиться им было уже некуда — если Бьорн отключил тягу, то вращение мультисостава прекратило ускоряться, и плюс-минус двадцать минут ничего не решат, но это уже был вопрос чисто человеческого упрямства. Когда человек расслабляется с чувством выполненной работы, и вдруг неожиданно что-то ломается, человек готов расшибиться в лепешку, лишь бы как можно скорее избавиться от раздражительно ощущения незавершенности и вернуться обратно к комфортному чувству выполненной работы. Такое было свойственно даже идеальным космонавтам.
Ирма провела очень много времени в компрессионном костюме, и пусть он вызывал массу неприятных ощущений, одно достоинство у него точно было действительно выдающимся — он был очень легким и подвижным. После него было крайне непривычно вновь облачать себя в 60 килограмм снаряжения для внекорабельной деятельности и следить за каждым движением, чтобы не упасть на ровном месте под собственным неподъемным весом. Именно это она и сделала, когда неаккуратно спрыгнула с уступа шлюзовой камеры в воздушный рукав и не поймала вовремя переориентацию тяготения. Своим падениям в воздушных рукавах она уже давно потеряла счет.
— Не смешно, — прокряхтела она, пытаясь встать на четвереньки.
— Нет, это было очень смешно! — радостно воскликнул Карлсон, и пока он помогал ей подняться, она прямо сквозь два скафандра, разделяющих их, почувствовала его судороги в приступе хохота.
Тяготение в воздушных рукавах было менее половины «жэ», поэтому особого героизма не потребовалось, чтобы подняться с колен.
— Взрослые люди не смеются над упавшими, товарищ «идеальный космонавт», — сделала она ему замечание, и они продолжили путь.
— Прости, — выдавил он сквозь остаточную улыбку, — Когда меня создавали, мне допустили ген плохого чувства юмора.
— Ты это жалкое оправдание только что придумал?
— Нет, на самом деле еще лет двадцать назад. Очень хорошо помогает при неловких ситуациях.
— Ну, зато честно, — вновь перешла Ирма на кряхтение, когда рукав закончился, и ей пришлось вползать в шлюз Шесть-Три.
— Во… им… но…
— Что-что? — переспросила она, когда Карлсон вновь начал помогать ей встать на ноги.
— Я… язь… охо… отает, — сказал ей шлемофон, разбрасываясь обрывками фраз, словно игривый пес клочками важных документов.
— Я не слышу тебя, — взглянула она на запястный компьютер, — Проблемы со связью!
Карлсон первым сообразил, что если один глухой будет кричать другому глухому «я тебя не слышу», слух к ним от этого не вернется. Вместо бесполезных попыток прокричаться сквозь помехи в эфире он сразу схватил ее за плечи и с глухим ударом крепко прижал их гермошлемы друг к другу в страстном космическом поцелуе.
— Проблемы со связью, — прокричал он сквозь жуткую акустику поликарбонатного щитка, дробящего его голос, — Между нами и радиостанцией слишком много помех.
— Поняла. Переключаемся на прямой канал, — прокричала она, и он отпустил ее.
Прямым каналом пользовались редко. По умолчанию все скафандры завязывались на корабельную радиостанцию, но текущая ситуация, как и практически все ситуации, произошедшие с начала экспедиции, была не совсем штатной. Если бы кто-то сказал конструкторам этих скафандров, что однажды кому-то в скафандре понадобится отойти от корабля чуть ли не на полкилометра под практически непробиваемую толщу металла, которая при этом едва выглядывает из-за горизонта металлического астероида, они бы в ответ лишь посоветовали немедленно бросать пить и начать вести здоровый образ жизни.
— Как слышно? — спросил шлемофон четким и ясным голосом Карлсона.
— Слышно хорошо.