Она извинялась так много раз, что уже утратила всякое понимание того, зачем люди вообще извиняются. Слова извинения говорили о том, что виновный признал свою вину, но проблема состояла в том, что вины это не отменяло, и раскаявшийся человек все равно не встанет в один ряд с человеком, которому раскаиваться не в чем. Как, к примеру, с Карлсоном, который продолжал оценивающе ее слушать и едва заметно кивать, подсказывая ей правильный такт, словно ребенку.
Когда она закончила, набрав свежего воздуха в свои легкие, Бьорн лишь хмыкнул, скрестив руки на груди, и спросил:
— А вы можете перестать показательно самобичеваться и сказать хоть что-то в свое оправдание?
— Моему поведению нет оправдания, — отчеканила Ирма.
— Рад это слышать, — поднялся Бьорн из-за стола, и Ирма с ее плечей свалилось несколько камушков, — Если человек не пытается оправдывать свои ошибки, значит он их полностью осознал.
— И что, мы теперь так просто примем ее в наш «дурацкий кружок»? — недовольно проворчал Эркин, ковыряясь в ухе.
— Не знаю, заметил ты или нет, — без эмоций ответил Бьорн, наполняя свою кружку водой, — но у нас тут не клуб задранных носов, а кружок отчаянных отщепенцев. По-моему мы в данный момент достаточно отчаянные, чтобы не отвергать любую предложенную помощь.
— То есть вы меня прощаете? — спросила Ирма, и четыре голоса слились в нескладный хор сразу обоих вариантов ответа, — Понятно… Могу я что-то сделать, чтобы вы сделали вид, что забыли об этом инциденте?
— Откупиться хотите? — съязвил Айвин.
— Мне напомнить вам, что вы все по молодости совершали ошибки? — вступился за нее Карлсон, оглядев своих коллег.
— Давай лучше я напомню тебе, что ты не особо авторитетен по вопросам ошибок молодости, — прозвучал от Айвина не то комплимент, не то обвинение.
— Если я совершу какую-то ошибку, тебе от этого станет комфортнее в моем обществе?
— Не станет, потому что ошибки по расчету за ошибки не считаются.
— Вот только намеренных ошибок нам сейчас не хватало, — глотнул Бьорн из стакана, — Давайте ненадолго вспомним, что мы не в детском саду, и перестанем тыкать друг в друга пальцами. У нас впереди много времени и еще больше работы. Ирма, так вы с нами или нет?
— Разрешите сначала уточнить некоторые моменты? — спросила она, тщательно выбирая слова, — В чем смысл вашего кружка?
— Вы опять за свое?
— Нет, на этот раз это я интересуюсь без задней мысли. На что вы надеетесь, пересчитывая все то, что уже было рассчитано Марвином?
— На то, что Марвин ошибся, — громко поставил он свою кружку на стол и присел, — Или не учел какие-либо неочевидные факторы. Как вы могли заметить пару дней назад, Марвины не умеют работать в коллективе, поэтому мы все это время не доверяли им даже цифровой чих сделать без контроля человека. Если же теперь Марвин говорит, что мы не сможем уложиться в график, то наш человеческий долг — ухватиться за возможность того, что он что-то посчитал не правильно.
— А если вы вдруг докажете, что Марвин все это время был прав?
— Нам бы этого не хотелось.
— Но давайте представим на минуту…
— Нам бы этого не хотелось, — твердым как скала голосом повторил Бьорн, и Ирма поняла, что это лишь его способ сказать, что у него попросту нет удобного ответа на этот неудобный вопрос.
— Нам бы этого до чертиков не хотелось, — поддержал его Айвин в групповой беспомощности, — Поэтому мы будем просто пытаться. Этого ответа вам достаточно?
— Нет, но я все поняла, — смиренно ответила Ирма и поймала взглядом еще одну улыбку от своего суфлера, — Обещаю, что у нас больше не возникнет разногласий.
— Обещать такое вы физически не способны, — уколол ее Эркин колючками, глубоко похороненными под надменным тоном, — Но уж постараться вы обязаны.
25. Я нашла решение
Самой изматывающей работой является отнюдь не перетаскивание тяжелых предметов на большие расстояния. Даже закатывая в гору Сизифов валун человек способен видеть высоту, на которую был поднят этот валун, и тем самым визуально оценить плоды своих трудов. Осознание того, что у человека что-то получается — ключевой элемент к тому, чтобы проникнуться любовью к своей работе, напитаться моральным духом и сделать свои труды еще более продуктивными. Но когда работа не приносит никаких результатов, она становится по-настоящему изнуряющей, поглощая не столько физические силы, сколько моральные.
Валун Ирмы был сделан из бумаги, а катила она его в гору при помощи шариковой ручки, вспомогательных таблиц, инженерного калькулятора и воспаленных мозговых клеток. Каждая новая задача заканчивалась одинаково — валун скатывался с горы обратно к безнадежным результатам, которые выдавала машина, и все повторялось по новой, снова и снова, и конца этому замкнутому кругу не предвиделось. Поначалу она относилась к этому занятию лишь как к массовому убийце времени, и расчеты захода мультисостава в звездную систему занимали ее примерно так же, как и решение кроссвордов: просто интеллектуальный труд, не дающий полезных плодов. Однако человеку все на свете может надоесть в определенных количествах, и спустя несколько дней Ирме приходилось заставлять себя вновь садиться за расчеты. Долго заниматься таким безнадежным трудом способны лишь истинно верующие, и Ирма, не задаваясь лишними вопросами типа «зачем» и «почему», просто убедила себя в том, что у нее в руках не просто впустую переведенные бумага и чернила, а лотерейные билеты, среди которых гипотетически запряталась призовая комбинация.
С замиранием сердца она встречала каждый результат, отличающийся от предсказания машины, бежала к Марвину, чтобы сверить расчеты, и с чувством глубокого разочарования каждый раз находила ошибки у себя, но никак не у электронного мозга. Еще через неделю она уже начинала забывать, зачем вообще этим занимается, и начала относиться к этому, как к какой-то великой обязанности или смыслу жизни. Она доводила себя до неосознанного автоматизма, присущего лишенным воли и разума механизмам и выделяла в день лишь по два часа, чтобы немного расслабиться, отдохнуть и вспомнить, что у нее есть рассудок, который стоит беречь. В этом ей помогал Карлсон. Со всеми остальными участниками кружка у нее продолжались натянутые отношения, упирающиеся в то, что при встрече они молча кивали друг другу и сводили общение к необходимому минимуму, но не в случае с Карлсоном, который с присущим ему дружелюбием стремился угодить всем подряд, и никогда не пренебрегал ни чьим обществом. Он часто заглядывал к ней и развлекал ее болтовней на отвлеченные темы, периодически отпуская несмешные шутки, а она лишь задавалась вопросом, действительно ли ему нравится ее общество, или он просто самозабвенно продолжает поддерживать среди не спящих комфортную социальную среду согласно кодексу поведения. Спрашивать она не решалась, потому что вне зависимости от того, честно он ответит или соврет, ответ будет один и тот же. Через какое-то время она смирилась с тем, что его характер — такая же неразрешимая загадка, как и ее внеурочные расчеты, а еще чуть позднее и вовсе выкинула это из головы. В конце концов, любая консерва приятнее на вкус, когда не задумываешься, из кого она сделана.
В глубине души она не хотела всем этим заниматься, и вся ее работа проходила в постоянной борьбе между желанием поскорее лечь в криостаз и нежеланием ложиться в криостаз. Ей самой стало интересно, насколько ее хватит, и каждый раз, когда чувствовала, что ее внутренний стержень подает признаки пластичности, внутреннее упрямство ей все снова и снова твердило продержаться еще хотя бы денек, а потом можно смело замораживаться с чувством выполненного долга перед самой собой. Чувство выполненного долга все не наступало, а бесполезная работа все не заканчивалась. Потенциально просчитывать все варианты маневров можно было до самого конца пути, но когда человек начинает искать нужную карту в очень толстой колоде, он верит, что она может лежать где угодно, но только не в самом конце.