— Нет, — покачала она головой и отвела взгляд, — Я устала.
Момент, которого Ирма изо всех сил избегала, наконец-то загнал ее в угол голодным медведем. Ей оставалось лишь смириться со своей участью, по старой памяти выплакаться в подушку, свернуть гидропонику и сделать еще одно дело, которое грозило превратиться в обязательный ритуал перед заморозкой.
Пока Карлсон, любезно вызвавшийся ей помочь, готовил криостат к применению, она аккуратно сложила свою одежду в шкафчик, встала перед зеркалом, внимательно рассмотрела свое отражение и обреченно вздохнула. Если бы не землистый цвет лица, мешки под глазами и пара новых прыщиков, она могла бы назвать себя красивой, но в межзвездной пустоте космоса красота давно пала жертвой инфляции, потеряв способность спасать мир или, хотя бы, рабочее место. Немного поглядев на себя на прощание, она окольцевала свои пальцы ножницами, и волосы посыпались ей на плечи колючими хлопьями. Ножницы работали быстро, беспорядочно и на одном дыхании, срезая одну неровную прядь за другой, намереваясь укусить за ухо и ущипнуть за кожу под затылком. Закончив, она отметила, что стала похожа на жертву взбесившейся газонокосилки, и перешла к следующему этапу ритуала. Раздалось жужжание электробритвы, которую она без спроса позаимствовала у мужской части экипажа, и в общипанной траве у нее на черепе начали прорезаться ровные и аккуратные дорожки. На ее вкус стиль получался излишне радикальным, но назад пути уже не было, и, закончив стрижку, она еще раз оценивающе обвела новообретенный округлый контур в своем отражении и отметила, что постричься еще короче было попросту невозможно. Она не могла сказать, что ей так идет, но к бреющимся налысо людям она все же прониклась некоторым пониманием. Вместе с волосами с головы словно бы сбрасывается какая-то часть морального груза, и после него остается лишь легкость, аккуратность и ощущение свободы, хотя поначалу и кажется, что в зеркале привычное отражение подменил какой-то пришелец с непропорционально маленькой головой. Проведя рукой по своему обнаженному черепу она словно затронула какие-то потаенные струнки в своей голове, и улыбнулась самой себе. Это были приятные ощущения, но она пообещала самой себе, что это первый и последний раз, — без волос она чувствовала себя не только свободной, но и до неприличия голой.
Встав под душ, она смыла с себя обрезки волос, прибрала за собой, натянула на себя криобелье и, наконец-то, решилась выйти навстречу неизбежному. Ее мозги, лишенные защитного покрова, моментально замерзли от первого же контакта с прохладным воздухом отсека криостаза, и она еще раз провела рукой по голове, согревая ее теплом ладони. С противоположного конца ее тела холод начинал иглами вонзаться ей в стопы, и нетерпение, все еще поддерживающее в ней безопасную для здоровья температуру, вовсю желало поскорее со всем этим покончить. Подойдя к Карлсону, она дождалась, пока он оторвет взгляд от биомонитора капсулы, и спросила:
— Как я выгляжу? — и снова провела ладонью по своей голове.
— Ужасно, — тут же ответил он, будто заранее заготовил ответ, и улыбнулся, — Но я привыкну.
— Сильно не привыкай. Я бы оставила себе небольшой ежик, но на всем астероиде нет ни одной машинки для стрижки.
— Не переживай, будет у тебя ежик через полгода.
Он нажал на кнопку, и автоматика криокапсулы пригласительно подняла свою крышку, открыв свое холодное нутро с катетерами и проводами. Ирма так давно в последний раз погружалась в криостаз, что для нее это был как первый раз. Уперев ногу в выступ в стенке криостата, она начала неуклюже забираться в этот холодный гроб, стараясь не задумываться об ощущениях, с которыми ей предстоит вылезать из него обратно.
— У меня для тебя хорошие новости, — попытался Карлсон ее подбодрить, — Ты попадешь в книгу рекордов, когда мы вернемся на Нерву.
— За какие заслуги? — спросила она, вытаскивая из-под себя провода.
— Ты первая в истории женщина, которая провела в межзвездном пространстве восемь месяцев, три дня и сколько-то там часов без помощи криостаза.
— Вот еще, — недовольно фыркнула она, — Проболталась в космосе восемь месяцев, из которых я лишь месяц потратила на полезную работу. Это самое глупое достижение в моей жизни. Не такой я хотела записывать себя в историю.
— Что поделать, все мы являемся заложниками обстоятельств.
— Из твоих уст это звучит так неубедительно, — вздернула она уголок рта, — Когда у меня будут дети, я буду рассказывать им, что вот тот дядька, о котором рассказывают в новостях, четырежды герой межзвездного труда, прирожденный идеальный космонавт, самый молодой капитан коммерческого судна в истории, почетный передовик космических грузоперевозок, однажды сказал мне в лицо, что он является заложником обстоятельств.
Карлсон рассмеялся абсолютно искренним заливистым смехом, которые шел у него из самых глубин души, в обход органа, отвечающего за соблюдение корабельного этикета. Теперь Ирма точно знала, что он никогда не притворялся, и от этого ей стало чуточку теплее.
— Насмешила, — с трудом взял он себя в руки, стерев с лица проступившую от смеха слезу, — Но я не стану капитаном.
— Почему нет?
— Как я и сказал, все мы являемся заложниками обстоятельств.
— Но ты же идеальный космонавт.
— Верно, — кивнул он и взял ее за руку, — Именно поэтому никто не позволит мне просиживать мой талант в капитанском кресле. Прибавку мне запросто дадут, но повышение в должности — никогда. От меня многого ждут, и поэтому меня будут как можно дольше держать в той должности, в которой я наиболее полно раскрываю заложенный в меня потенциал.
Ее плечо обхватил жгут, игла перелилась в воздухе хрупкой серебряной нитью, и Карлсон начал искать вену на бледной руке.
— Звучит так, будто ты лишен выбора.
— А ты нет? — игла вошла в ее вену практически незаметно, сопровождаясь лишь отдаленным покалыванием где-то под кожей.
— Возможно, в какой-то степени.
Под ее жилам потек фармакологический коктейль для криостаза, по ощущениям напоминающий жидкий лед, выгоняющий из тела тепло, силы и чувства. Пока он еще не добрался до мозга, у нее было около минуты, чтобы сказать что-то важное, но обычно именно в такие моменты у человека отказывает фантазия.
— Четыре негритенка пошли купаться в море, — пропел Карлсон, клея к ее коже биометрические датчики, — Один попался на приманку, и их осталось трое.
— Явилось трое в зоопарк, медведь гулял на воле, — подхватила Ирма, — Прихлопнул лапой одного — их осталось двое.
— Двое негритят легли на солнцепеке, один сгорел — и вот один, несчастный, одинокий.
— Карлсон, — вдруг пришли на ей на ум последние слова в этом году, и она промолвила ленивым полусонным языком, — Я очень надеюсь, что когда я проснусь, ты, или Бьорн или даже Эркин найдете решение всех наших проблем.
— Обещать не могу, — ответил расплывающийся силуэт Карлсона и пожал чем-то, отдаленно напоминающим плечи, — Но поверь, я буду очень стараться, сестренка.
— И еще… — сглотнула она, стараясь сохранить контроль над своим телом еще хотя бы на пару секунд, — …почему ты… постоянно зовешь меня… сестренкой?..
Он что-то ответил, но его слова перемешались в глухую неразборчивую кашу, залепившую ей уши. Когда крышка ее капсулы закрылась, она решила, что это просто погас свет. Сделав несколько последних вдохов в кромешной тьме, она услышала легкий звон, а после ее на миг поглотило абсолютное ничто, ее тело слилось с пустотой, разум слился с безвременьем, и несколько месяцев пролетели мимо нее пулей.
26. Делайте с этим что хотите
Выход из криостаза сопровождается целой гаммой незабываемых ощущений, и прежде чем человек вернет себе способность мыслить, ему предстоит сначала вернуться к жизни и заново учиться дышать. Удаляя криостазовый гель из криостата, система жизнеобеспечения дает в тело два щадящих, но уверенных разряда: первый в сердце, чтобы оно снова начало качать кровь, а второй в диафрагму, чтобы имитировать резкий выдох, и тем самым прочистить дыхательные пути. В тот же момент включается обогрев, расширяющий кровеносные сосуды и разжижающий кровь. Если биомониторы не показывают никаких отклонений в здоровье своего подопечного, капсула просто дает ему немного полежать, подышать самостоятельно, вспомнить свое имя, и вот уже через несколько минут происходит чудо рождения: к человеку возвращается разум, он открывает глаза, и в его голове проносится первая после долгой спячки мысль — «господи, лучше бы я не просыпался».