Мне самому приходилось служить одним из проводников этой космической силы, и, фактически, именно я был главным фокусом всей проходящей мощи, придававшем мощи материальную форму. Силы, что превосходит всё, с чем я работал ранее, было достаточно, чтобы даже моя плоть начала плавиться и гореть от перегрузки. Кровь начала идти из моего носа и глаз, пока нервная система начинала работать на пределе даже моих возможностей.
Я сидел и с усмешкой терпел любую боль, просто вспоминая ради чего в очередной раз жертвовал собой. Безусловно, было забавно второй раз умирать, сидя на троне и надеясь, что у людей появится шанс на лучшую, мирную жизнь. Разница была лишь в том, что теперь я понимал, чего собираюсь себя лишить.
Я использовал Оружие, чтобы вернуть в норму «расшатанные» законы вселенной, сделавшие плоть и духом слишком слабыми для нападок варпа. Фокусировал весь свой разум на одной идеи, которую постепенно реализовывал артефакт — чтобы все души, входящие в варп, сначала очищались от любого груза, что мог питать поганых демонов и богов. И, следовательно, если я сейчас умру, то никакого более нового шанса или надежды, что отец сможет меня вернуть — я стану един с варпом и навечно сольюсь с Имматериумом подобно душам всего остального человечества и всех прочих рас галактики.
Безусловно, я мог бы стать бессмертным всемогущим богом с помощью своего устройства, но был ли в этом смысл? Ещё сам Утор давно меня научил тому, что всё однажды подходит к концу, и важно лишь быть уверенным, что по итогу выполнил свой долг до последнего. Таковы догмы великанов, являвшихся Хранителями пика Карааши, и я собирался придерживаться их до последнего вздоха.
…Чем сильнее разгонялся корабль, и чем ярче начинало сиять Оружие, тем хуже становилось мне самому. Лишь тело Примарха могло выдержать такую нагрузку, но при этом никто из моих братьев не был в такой тонкой связи с машинами, чтобы не совершить ошибку и всё не испортить. А потому, как обычно, мне приходилось работать за всех. Однако когда было по-другому?
Подобными шутливыми мыслями я отвлекал себя, когда моя плоть вспыхнула сиреневым пламенем, начавшими плавить доспех и мою кожу с мышцами. Боль была безумная, но не было смысла останавливаться. Оставалось лишь краем глаза следить за небольшой кустарной бомбой, установленной возле Оружия.
Изменённый мною пистолет, стирающий из памяти всё, что попадёт в радиус, должен будет гарантировать, что никто не заполучит мощь Оружия. Ни смертные, ни боги, ни тем более демоны — никто не должен иметь власть менять вселенную ценой риска обрушить реальность. И если быть честным, то я тоже не достоин её.
Однако меня прощало лишь то, чем я пожертвовал ради своего последнего дара человечеству, и всем другим расам, которые страдали от Хаоса, некронов и звёздных богов. Даже если я не мог уничтожить ни кого из них, так как очистка одного варпа казалась невозможной, то я мог испортить им жизнь, заставив голодать. Одно это стоило бесконечно многого.
…Когда корабль наконец вышел из варпа и достиг материальной вселенной, потоки энергии, исходившие от перегруженного Оружия, начали выжигать электронику и устраивать полноценные пожары. Я чувствовал грохот от медленно просыпающегося Потустороннего, стремительно терявшего все силы и распадавшего в пустоту, но ничто не имело сейчас значения.
Потому как когда волны силы наконец вырвались из древнего артефакта, сама вселенная начала меняться. «Буревестник» окончательно погрузился в пламя, и сам Чтец Акаши разорвался на тысячи осколков, оставив в целостности лишь последний специально сохранённый мной пакет памяти. И последней своей мыслью я успел лишь попросить машинного духа направить меня к той точке, куда конкретно я хотел упасть.
Чувствуя, как остатки моего тела догорают, я выдохнул и взглянул на самую дорогую для меня планету в галактике. Телстаракс и бескрайние просторы Схеналуса были последним, что я увидел в своей жизни. И картины жизни и цивилизации, построенные мной, наполняли меня спокойствием до самого конца, затмевающем любую боль и будто бы уносящие меня бесконечно далеко от этого места. А уже после этого я окончательно растворился в потоке света.
. . .
Дуран прошёл через множество битв за более чем полтора века бесконечных сражений. И хотя он всем шутливо говорил, что забыл про страх, но правда была в том, что он боялся каждый раз, как выходил в поле. Боялся за свою жену, за детей и, что уж врать, за самого себя. Любой, кто не боялся умереть, был либо глупцом, либо полным сумасшедшим, кому нечего терять.