Но в любом случае, пусть первые годы он с жадностью поглощал все знания и помогал своему брату «показываться» сразу в двух местах одновременно, он не успел затронуть эту любопытную тему и погрузиться в исследования Океана душ. А как галактику разделило на две части, было уже не до просвещения. Приходилось тратить каждую свободную секунду на сохранение остатков того, что человечество могло назвать своим последним бастионом в резко ставшем диком и небезопасном Млечном пути.
Годы жизни в качестве лидера остатков Альфа легиона, засевших в сегментуме Ультима, были любопытным опытом, но слишком уж выматывающим. Постоянно приходилось перебрасывать собственные силы из одной части космоса в другую, лишь бы разобраться со шпионами тёмных эльдар раньше, чем они сожгут остатки Ультрамара и сократят и без того немногие оставшиеся ресурсы. И так как без него не было и надежды даже выжить, приходилось держать в голове всю ту паутину интриг, которую Альфарий научился плести за последние две сотни лет.
Даже изредка разговаривая с Робаутом, Двадцатый понимал насколько последний ценил свою империю, отчего был готов на всё ради неё. А потому не мог не заметить, что эльдары пользовались этим, с каждым шагом всё сильнее уводя Гиллимана от идей Императора. Но так как сам Омегон едва ли разбирался в них, он ничего не делал с этим.
Куда сильнее его самого привлекли идеи разумной машины, назвавшей себя Ориканом. Видящий прошлое и будущее, тот множество раз намекал на то, что знает истинную сущность «Альфария», но никогда не говорил в открытую. И Омегон поддерживал образ своего брата, никогда не подтверждая слова изуверского интеллекта.
Это была забавная игра, которая однозначно бесила провидца, пребывавшего не до конца уверенного в своих пророчествах и вынужденного трактовать переусложнённые многоступенчатые планы Гидры, которые были понятны лишь Альфарию и никому более. Даже учитывая, что они думали практически идентичным образом, мастерство и опыт были одним из слабых мест самого молодого Примарха.
Желание доказать себя было вторым. Проведя всю свою жизнь в бесконечной погоне за чем-то, что можно назвать семьёй, и не имея ни единого шанса показать свои истинные таланты публике, в нём с каждым днём всё сильнее росло желание явить миру свой гений и свои навыки.
И хотя сам Омегон понимал, что Десятый лишь провоцировал слабые места Альфария на него самого, однако это всё равно не уменьшало эффективность удара. Феррус был первым после ксеносов-парий, кто смог раскрыть его маскировку, и это одно уже зажгло интерес в душе Двадцатого.
Возможность пролить кровь ксеносов самым прямым и примитивным путём была второй вещью, которую он жаждал. Готовность выйти под свет софит и показать себя в деле была той разницей между ним самим и Альфарием, всегда предпочитавшем прятаться в тенях. А потому Омегон взял своё Бледное копьё в руки и отправился прямиком в пламя битвы.
Двадцатый не обладал опытом участия в полномасштабных войнах, однако Примархи ближе к машинам, чем к людям, так как некоторые концепции буквально вписаны в их сущность. И сражения — были одной из этих вещей. Император очень постарался, чтобы умение драться было самой первой вещью, вписанной в их сознание. Именно поэтому он с лёгкостью разрывал даже сильнейших эльдар и ликвидировал самых могущественных чародеев прямо за мгновение до того, как они окончили бы свои чары.
И, как неожиданно признался себе Омегон, подобная битва лицом к лицу ему нравилась куда больше обычных медленных интриг. Особенно прекрасно было использовать смену внешности для принесения хаоса в ряды врага и мгновенных ударов в спины под ликом союзников. Двадцатый наслаждался каждым ударом и каждой пролитой каплей крови.
Но любая бойня кончается, и приходит время встречи с ликом «дьявола». Фулгрим встретил их без брони и не держа оружие в руках — казалось, он даже не считал их с братьями за угрозу. В своём дворце он явно выставлял себя в качестве могучего короля или целого императора, не волновавшегося от «смертных» пришедших за его головой. Именно поэтому встретив всю небольшую пришедшую армию, он с максимальным спокойствием произнёс всего одну фразу:
— Рад, что вы решили навестить меня в сей чудесный час, — сделав театральный поклон и взмахнув руками, произнёс он, оглядывая всех с блестящей улыбкой. — Всегда приятно видеть, как семья собирается вместе. И я здесь, чтобы объединиться с вами во благо человечества. Под нашей рукой мы достигнем того, о чём наш отец не мог и мечтать.