Когда Астеника намерилась занять место подле Громова, один из арийцев неожиданно обогнул стол, оказавшись с ней рядом – так близко, что девушка уловила пронзительно-холодный, точно арктический циклон, запах его одеколона. Ариец вытянул тяжелый стул из-за стола и приглашающе махнул рукой:
- Setzen Sie sich bitte, fräulein[1].
Глаза у него были вполне человеческие – не зная, не скажешь, что на совести их обладателя безвинно загубленные жизни: серые с едва уловимым проблеском синевы, в обрамлении острых светлых ресниц, с расходящимися от уголков лучиками морщинок. От висков вниз сбегали острые скулы, твёрдый рот четко очерчен по контуру, на шее прорисовывались мышцы, как у античных статуй. Астенике даже захотелось потрогать их, чтобы увериться, что ариец и впрямь живой человек, а не мраморная статуя. На петлицах серебряной нитью были вышиты дубовые листья, на погонах - серебром квадратные звезды. Два ряда пуговиц и бляха широкого поясного ремня начищены до блеска, а глаза – глаза блестели сами по себе.
- Danke schön[2], - смешавшись пробормотала девушка.
Ариец коротко кивнул и отошел, чтобы занять место на противоположной стороне стола.
- Это был оберст Крафт, - уголком рта пояснил Яков Викторович.
Так вот, значит, каков Петер - Каменное Сердце, о котором твердили девочки-машинистки. Подобно другим арийцам безупречный, холеный, преисполненный сознания собственного превосходства, несущий себя с поистине королевским достоинством. Неожиданная галантность вражеского офицера заставила Астенику растеряться. Девушка недоумевала, как понимать ее – не то как военную хитрость, не то как снисходительность к женскому полу, не то и впрямь как признак восхищения.
Собственной красоты Астеника не сознавала. В тех условиях, в каких текла ее жизнь, некому было научить ее ощущать себя женщиной и женщиной привлекательной: коровы едва ли различали людские лица, ученики воспринимали учительницу существом другого, взрослого мира, а деревенские парни, пытавшиеся приударить, искали в Асе справную хозяйку. Даже в штабе она прежде всего была сотрудником, винтиком слаженно работающего механизма, пусть важным, но все ж-таки не незаменимым, потому что незаменимых, как известно, нет. Да и важность ее была обусловлена знаниями, полученным ценой значительных трудов, что вполне вписывалось в понятный Астенике ход вещей. А вот доведись ей хотя бы на минуту представить, что ценность человека может определяться не личными заслугами, а некими благами, полученными волею случая, девушка отвергла бы такую мысль как противную мироустройству.
Она старалась изо всех сил: целиком сосредоточилась на переводе, выверяла каждое слово и подбирала ему наиболее точное определение с учетом контекста, в котором оно было произнесено. Никаких домыслов, никаких оттенков личного мнения, исключительно выхолощенная, четкая трансляция с одного языка на другой.
- За каждого нашего пленного мы готовы отдать двух ваших солдат, - предложил Крафт.
Судя по всему, именно он задавал тон на переговорах. Астеника на мгновение замешкалась – верно ли она расслышала – за одного арийца двоих? Затем повторила.
Удивилась не одна она.
- Вы готовы обменять офицера на двух рядовых? Это относится только к оберам или к унтерам тоже? – уточнил полковник Резов.
- У вас проблемы с переводом? – Крафт резко обернулся к Астенике.
Усилием воли девушка приказала себе не опускать глаза и не смущаться под требовательным взглядом арийца. Единственное, что она не могла себе приказать – не краснеть. Ася почувствовала, как румянец – не то от возмущения, не от непонятного жаркого стыда заливает ей шею и лицо.
- Проблем нет, - отвечала она. Голос не дрожал, и это тоже можно было считать достижением – Я перевожу дословно.
- Разве я упомянул офицеров? Уточните для ваших, что я имел ввиду абсолютно всех, в чьих жилах течет арийская кровь. Один наш солдат стоит двух, а по-хорошему и трех русских.