Однажды Астенике почудилось, будто Галка улыбается вошедшим. «Что только не навоображается с голоду, - сама себе удивилась девушка. - Зачем бы пленнице улыбаться тюремщикам?» Дальше привиделось и вовсе странное: под взглядом арийцев Галка повела плечами, тряхнула длинными спутанным волосами и принялась раздеваться, завлекающе поглаживая себя то по тонкой талии, то по груди, то по бедрам. Под слышимую ей одной музыку девушка извивалась, кружилась, прогибалась в пояснице, выставляя в потолок острые груди и широко разводя бедра. Танец был диким, откровенным, зазывным. В нем было очень много страсти и совсем не было приличий. Будто раздвинулись вдруг стены темницы и взорам открылась лесная поляна, где сирены завлекали путников в свои сладкие сети.
Наваждение длилось недолго. Арийцы переглянулись. Тот, что держал фонарь, опустил его наземь и принялся расстегивать штаны.
- Я первый, - сказал он товарищу.
Завалил Галку прямо в камере, на глазах у перепуганной Аси. Галка не противилась, лишь вздрагивала и не то стонала, не то всхлипывала. К Асиному горлу подступил комок. Не будь она давно голодной, ее бы вырвало, а так девушка просто отвернулась к стене и давилась рвотными спазмами под довольное хрюканье арийцев. Сделав, что хотели, тюремщики ушли.
Астеника почувствовала на своем плече невесомую руку.
- Я танцовщицей была. С самого детства – хореография, затем балетная школа, училище, пачки, пуанты. Нам отсюда прямая дорога в концлагерь или прямо здесь во дворе расстреляют. А если понравишься кому, будешь жить. Хоть так. Может, это и плохая жизнь, но жизнь. Может, я еще потанцую.
Астеника молчала. Ее мир перевернулся с ног на голову. Враги, которые в безопасности города казались газетной вырезкой, сказкой, рассказанной на ночь, вдруг сделались самыми что ни на есть подлинными, тайное стало явным, сокровенное – публичным, стыдное – средством выживания.
- Конечно, потанцуешь, - выдавила Ася и вдруг обернулась, порывисто обняла подругу и разрыдалась вместе с ней.
- Как же я их ненавижу, ненавижу, ненавижу! – исступленно шептала Галка, а Ася гладила ее по волосам, по худеньким вздрагивающим плечикам, по острым выпирающим лопаткам.
Проведенные в заточении дни девушки мерили периодами сна и бодрствования. Правда, от голода они часто впадали в забытье, которое непонятно было, чем считать – не то бодрствованием, не то сном. В промежутках между забытьем приходили арийцы, водили на допросы. Астенику допрашивал высокий костлявый ариец по фамилии Кнутц. Лицо его было сплюснутым по бокам, нос плоским и длинным, глаза круглыми, выкаченными, бороденка – жиденькой, к тому же он имел обыкновение мусолить эту свою бороденку, отчего та приобретала совсем уже жалкий вид. Кнутц спрашивал обо всем без разбору, словно не представлял, что именно хочет узнать: о работе с Громовым, о поручениях генерала, его привычках, о том, с кем он дружит, а с кем находится в контрах, об отношениях в штабе, о содержании корреспонденции.
На первом допросе Астеника попыталась притвориться, будто не понимает языка, тогда Кнутц достал откуда-то газету «Правое дело», на первой полосе которой красовалась ее с Крафтом фотография – репортеры поймали момент, когда оберст отодвигал для Аси стул. Кнутц сыпал ругательствами, орал: «Переводчица!» и хлестал ее газетой по лицу. После этого снимка изображать непонимание было глупо. Тогда девушка выбрала другую тактику – молчание. Ариец злился, привязывал ее к стулу, жег руки свечой. Больно было до слез. Астеника кусала губы, чтобы не кричать.
Она знала, что рано или поздно заговорит, боль развяжет язык, просто хотела продержаться подольше. На каждом допросе девушка твердила про себя: «Сегодня я не сдамся. Не скажу ничего. Скажу в другой раз. Завтра. Или послезавтра». Когда становилось совсем худо, вспоминала жену генерала Громова. Если Маргарита Николаевна смогла держаться, продержится и Ася. Всего одни день, до завтра. Или до послезавтра.
Как ни странно, помогал голод. Он притуплял ощущения, привнося взамен чувство легкости и ясности, но ясности какой-то юродивой, будто бы не от мира сего. Астеника надеялась, что умрет от голода прежде, чем сдастся под пытками, однако арийцы точно угадали ее мысли. На четвертый или пятый день заточения к ним с Галкой вошел офицер и швырнул на пол черствую буханку. Плоть оказалась слабее духа. Девушки нашли буханку в кромешной тьме, съели вслепую, всухомятку, даваясь крошками. Астеника ненавидела себя за то, что уступила инстинкту самосохранения. После этого противиться допросам стало сложнее.