В отношении Кнутца напротив нарастало яростное, зудящее отвращение. «Злость, - вспомнил Петер. – Это чувство называется злость». Наблюдая за служебным рвением унтера, он ловил себя на желании избить его до потери пульса, хотя Щтольц вел себя в полном соответствии с инструкциями. Стандартная тактика допроса, Петер и сам применял ее не раз.
После того, как в очередной раз пленную увели, оберст вышел из смежной комнаты, направился к унтеру, спросил, хотя ответ был ему прекрасно известен:
- Удалось что узнать?
- Никак нет, оберст. Запирается.
- Скополамин пробовали?
- Лишнее. Прибережем для более важных персон, эта пташка запоет и так. Завтра усилим воздействие.
Вид Кнутца раздражал безмерно. Петеру захотелось ударить унтера кулаком в нос, чтобы хрящ с хрустом вдавился в переносицу, пронзил мозг насквозь. Оберст сам не заметил, как сжал кулаки.
- Отставить. Пленницу не портить.
Унтер сально улыбнулся:
- Аааа, понимаю. Для себя бережете.
Петер отреагировал мгновенно: вспыхнул, загорелся:
- Еще одна подобная глупость, и я вас расстреляю без трибунала. Собственноручно.
Вечером, оставшись в одиночестве, Петер зажег свечу и держал у предплечья до тех пор, пока кожа не пошла волдырями. «Больно, - механически отметил оберст. – Почему же она терпела?». Не утруждаясь обращением к врачу, сам перебинтовал ожог. Подумал, что девушку никто бинтовать не удосужится. Поморщился – мысль была неприятна. Он все еще пытался понять, почему? Почему ему плевать на прочих, но эта по сути чужака вызывает такую странную реакцию?
В тот день допрос начали без него. Он задержался, читая срочное донесение. Когда вошел в помещение, приспособленное под допросную, помощница Громова билась на полу, над ней с обнаженным задом нависал Кнутц. Сознание затопило горячей волной. Петер сам не помнил, как выхватил из кобуры парабеллум, как одну за одной выпустил пули – в стену за головой унтера. Хотел в голову, но в последний момент сместил прицел - не из жалости к Кнутцу, а от страха задеть отчаянно сопротивляющуюся пленницу. Пока унтер соображал, что к чему, Крафт подхватил его, точно кутенка, отшвырнул к стене.
- Так вы же сами от нее отказались. Зачем добру пропадать? А то вдруг понравится, сговорчивей станет, - принялся объясняться Кнутц, заправляя свое хозяйство в штаны.
Вины в его голосе не было ни грана.
«Что это за война такая, - внезапно подумалось Петеру, - если ради победы в ней нужно насиловать женщин? За что мы сражаемся? За чистоту крови? Но ведь лицо пленницы неотличимо от наших, арийские корни очевидны любому, кто хоть раз на нее глянет. Выходит, стремясь к чистоте крови мы точно такую же кровь проливаем? Эта девушка виновна лишь в том, что она оказалась не на нашей стороне. Достаточная ли это причина, чтобы мучать ее?»
Мысль оказалась назойливой. Крафт представил лицо девушки под сапогом Кнутца, представил измазанные кровью светлые локоны, безвольно раскинутые руки и ноги, точно у поломанной куклы. Видение оказалось неприятным. Да что неприятным, оно вызывало ярый внутренний протест. Ее все равно сломают. На допросах говорят все, от безусых новобранцев до генералов, это вопрос времени и количества боли, ему ли не знать. Так не лучше ли будет, если Петер расспросит ее сам, потому что невозможно представить, чтобы кто-то типа Кнутца портил это безупречное лицо, касался сахарно-белой кожи, скверня ее совершенство.
На запястьях у девушки краснели волдыри от ожогов. На теле, которое она так старательно и так безуспешно пыталась прикрыть, темнели синяки. Худоба сделалась болезненной. Чистые глаза мутил страх - Кнутц сильно напугал ее. Ну что ж, на страхе тоже можно сыграть. Страх, похоть и сыворотка правды сочетание не менее действенное, чем порох и капсюль.
- Вот, выпейте, - Петер протянул ей стакан воды, наблюдая за безуспешными попытками пить. Второй влил в нее сам. Подхватил слабо сопротивляющуюся пленницу и усадил обратно на стул. Стараясь избегать обожженных участков кожи, вновь скрутил руки за спиной ремнями. Поддавшись порыву, освободил от давно пришедших в негодность чулок. Развел ноги девушки в стороны, привязывая каждую к ножке стула. С удивлением отметил, что возбудился – не то от ее наготы, не то от полнейшей беспомощности, от осознания собственной абсолютной власти над пленницей. Хотелось владеть ей полно и безраздельно: сжимать в руках юное трепетное тело, вбирать в рот острые, как камешки, соски, слышать свое имя в промежутках между стонами. Ну, он не Кнутц, чтобы не справиться с похотью.