- Так все-таки сколько? Вы не знаете? Или пока не успели сосчитать?
Невидимый собеседник еще продвинул руку по ее бедру. Касание было невесомым и вместе с тем пронзительно-острым, как лезвие самого острого из ножей. Сердце рванулось из грудной клетки.
- Не нужно, пожалуйста! – взмолилась Астеника.
- Вам неприятно? Судя по тембру вашего голоса, мои ласки возбуждают вас. Ваши соски напряглись, сбилось дыхание.
Крафт был прав. Все это время Астеника боролась не столько с ним, сколько с собой. Она будто расщепилась на две половинки: одной ее части – животной, инстинктивной, хотелось, чтобы он продолжал; другой – рассудочной, правильной, было страшно от власти арийца над ее телом, от жажды, которую рождали в ней его прикосновения, от осознания собственной беспомощности перед этим новым для нее чувством.
- Так нельзя, это стыдно. Я должна ненавидеть вас. Но мне хорошо оттого, что вы меня трогаете. Прошу, остановитесь!
Не то внемля ее мольбам, не то из каких-то иных соображений, ариец убрал ладонь. Еще немного, и Астеника добровольно выболтала бы Петеру Крафту все, что не открыла Кнутцу – за иллюзию участия, за нежность рук, за фальшивую ласковость. Бороться с ним и одновременно с собой оказалось выше ее сил. Девушка глубоко вдохнула, пытаясь возвратить самоконтроль. Однако, похоже ей это было не суждено, потому что на том участке кожи, что не успела остыть от тепла его руки, Астеника внезапно ощутила… ей почудилось… или это какая-то игра? Ведь не может же быть действительностью, чтобы надменный арийский оберст целовал бедра заключенной?
Слова сорвались сами собой:
- Тридцать восемь без сексотов[1], а если считать с ними, то порядка семидесяти.
Она не поверила, что произнесла это. Хуже того, Ася испытывала неодолимое желание говорить и дальше, поведать этому красивому арийцу все, что бы он не спросил, только бы он не прекращал свою изощренную сладостную пытку.
- Умница, хорошая девочка, - услышала она.
Суда по голосу, оберст стоял прямо между ее разведенных бедер. От осознания этого факта внутри сделалось влажно и горячо. Слова так и лезли наружу: глупые, умные, нужные, ненужные, обличающие, оправдывающие. Астеника слышала про препараты, которые толкают человека на не свойственные ему поступки, слышала про сыворотку правды, которую, как шептались под большим секретом девочки-машинистки, использовала на допросах та и другая сторона. Машинистки оказались правы – теперь ей удалось убедиться в этом на собственном опыте.
Ася попробовала считать мысленно, только бы не выдать доверенные ей тайны: «Один, два, три…». Сквозь монотонность чисел пробился голос – негромкий, тягучий:
- А теперь мы поменяем правила игры.
- Что? – Ася сбилась со счета.
- Я ведь не зверь какой, мне неприятно быть причиной ваших страданий. Поступим наоборот: не хотите отвечать – молчите, я не буду насиловать вас в отместку. Я вообще не стану вас трогать.
- Не отвечать? Но я… я хочу говорить с вами.
Она врала. Отнюдь не говорить ей хотелось, ей до одури хотелось вновь ощутить на коже его дыхание, хотелось, чтобы он гладил ей лицо, плечи, груди, чтобы целовал соски, рождая внизу живота сладкую, томительную боль, хотелось, чтобы он проник внутрь ее лона – глубоко, глубоко! - и усмирил эту боль собой.
- Вы и вправду всего этого хотите? Тогда продолжайте отвечать на мои вопросы, и я дам вам то, о чем вы просите.
Какой ужас! Она произнесла это вслух!
- Куда внедрены шпионы?
- Нне знаю… Яков Викторович не рассказывал…
Ариец стоял, верно, в полушаге от нее. Астеника всем своим существом чувствовала исходящее от него тепло и запах, в котором переплелись холод металла и арктический циклон. Но этого было мало. Ей хотелось, чтобы Крафт приблизился вплотную, приник своей кожей к ее, впечатался в плоть. Лишенная возможности видеть, она ощутила, кто он коснулся ее живота. Касание было мимолетным, но в состоянии крайнего возбуждения, в котором девушка пребывала, ласка заставила ее содрогнуться всем телом и застонать.