- Говорите! – приказал он.
И она подчинилась. Рассказала все, что знала и даже то, о чем догадывалась, пересказала сплетни машинисток, содержание депеш, обрывки разговоров, услышанных мельком. Как много, оказывается, хранит человеческая память! Начав говорить, девушка уже не могла остановиться. Она позабыла про стыд, позабыла про войну, секреты, допросы. В целом мире остались только они вдвоем: Ася и мужчина, чьи руки открывали ей о желаниях собственного тела больше, чем она знала за всю прежнюю жизнь.
Крафт касался ее то бережно, на самой грани чувствования: проводил по ключицам, по бедрам, между грудей, дул на распаленную желанием кожу, то вдруг неожиданно сминал плоть так жадно, так грубо, что еще немного, и удовольствие обратилось бы болью, но боли не было, а Ася жадно глотала воздух, задыхаясь от муки неутоленного желания. Он до сих не тронул ее там, где она сильнее всего жаждала его ощутить. Дразнил, подбираясь близко-близко, задевал мимолетно, но в последний момент отдергивал руку. Девушка стонала и извивалась, пытаясь подставиться под желанную ласку, но путы мешали.
- Возьмите меня, - попросила она. Между ними и впрямь происходило нечто настолько личное, что просьба уже не казалась непристойной. – Как мужчина берет женщину.
Чуткие пальцы гладили низ ее живота, с каждым миллиметром подбираясь к заветной точке – все ближе, все теплее, все слаще, но так и не касались, доводя возбуждение до немыслимого уровня.
- Что было в пакете, которое вы распечатали?
- Сообщаем об операции по освобождению пленных в концлагере Эдельвейс, запланированной на пять часов двадцать три минуты десятого сентября. Проинформируйте внедренных сотрудников о переходе на высшую оперативную готовность и необходимости оказания содействия по первому требованию. Позывной: явь, отклик: правь.
Она едва соображала, что говорит. Удивительно, как ей вообще удалось восстановить что-то в своем помутившемся сознании. В награду за предательство пальцы оберста разомкнули нежные складки ее плоти, скользнули по влаге внутрь, выскользнули и вновь погрузились глубоко-глубоко. Он все-таки отыскал эту заветную точку, коснулся ее, надавил.
Астеника закричала.
Когда трепещущие стенки лона пленницы обхватили его пальцы, Петер Крафт вдруг почувствовал, как что-то дернулось в области сердца – не то мышца, не то защемленный нерв, и точно раскололся обод, годами стягивающий грудь. Он и не знал, что можно так дышать – глубоко, полно, он позабыл, что мир вокруг так ярок, и так громко звучат в нем голоса.
- Schrei, Mädchen, schrei! Du hast es verdient[2].
[1] Сексот – от секретный сотрудник, работающий под прикрытием. Правда, термин из правоохранительной сферы, но я позволила себе распространить его и на армию тоже.
[2] Кричи, девочка, кричи! Заслужила (нем.)
Возвращение
— Мой долг — арестовать вас, — с глубоким вздохом сказал капитан. — Тут уж ничего не поделаешь. Как бы мне ни хотелось этого избежать, вы должны предстать перед судом и отбыть положенный тюремный срок — лет двадцать, думаю.
— Что?! За кражу репеллента и морковных семян?
— Увы, по отношению к хронотуристам закон очень строг.
— Понятно, — выдавил Элдридж.
— Но, конечно, если… — в задумчивости произнес капитан, — если вы вдруг сейчас придете в ярость, стукнете меня по голове вот этим пресс-папье, схватите мой личный хронокат — он, кстати, в шкафу на второй полке слева — и таким образом вернетесь к своим друзьям в Третий сектор, тут уж я ничего поделать не смогу.
Роберт Шекли. Вор во времени
Это был самый необычный из всех допросов. Астеника чувствовала неодолимую слабость во всем теле. В ушах стоял звон, за которым ничего не было слышно. Когда Крафт отвязал ее от стула, она навалилась на него всем телом, как была - нагая, в ничего не скрывавших обрывках мокрой одежды. К тому моменту она уже устала испытывать стыд, и боль, и страх – на чувства в ней попросту не осталось сил.
Галки в камере не было, ее не было уже давно. И хотя Астеника искренне надеялась, что подруга по несчастью обрела себе покровителя, где-то в глубине души, подспудно, зудела тихая и подлая мыслишка, что арийцы все-таки расстреляли ее во дворе после того, как выбили все, что она знала. Теперь настал Асин черед. Девушка отползла в угол камеры и, хотя вокруг было темно, заслонила лицо ладонями. Ей было очень горько. Она сломалась. Не выдержала. Выболтала все, что знала, и даже не под пытками, а – что еще унизительнее, выпрашивая ласку арийского оберста. Покорно и преданно, как дворовая шавка. Уж лучше б она, подобно жене Громова, повесилась в камере! Но в отличие от Маргариты Николаевны она смалодушничала! Астеника всхлипывала и размазывала слезы по лицу, дрожа всем телом. Когда за ней пришли, она поняла, что все-таки уснула на полу, свернувшись в гнезде из обрывков одежд.