Крафт был один. Фонарь в его руке озарял четкие рельефные черты: высокий лоб, выпирающие скулы, жесткий изгиб красивого рта. Вернулся страх. Астеника выпрямилась и попыталась прикрыться. Жаль, от собственной памяти прикрыться было нельзя: от всего, что он делал с ней, от того, что она просила его сделать, от того, что она открыла ему все, что знала, и даже то, что думала, лишь бы он не останавливался.
Ариец швырнул к Асиным ногам какой-то тюк, приказал коротко:
- Одевайтесь.
Когда девушка попыталась встать, закружилась голова. Она помедлила, оперлась о стену, дожидаясь, пока в глазах перестанут мельтешить цветные мушки. Недовольный задержкой, ариец положил на пол фонарь, присел, развязал скрепляющие тюк тесемки. Внутри обнаружились вещи: платье, туфли, косынка, даже нижнее белье. Не церемонясь, Крафт принялся облачать пленницу. Астеника не сопротивлялась. С осознанием собственного поражения желание сопротивляться исчезло. Чему было противиться? Все самое страшное уже свершилось.
Ариец одевал ее, точно безвольную куклу, точно она не была женщиной, а он мужчиной, только что подарившим ей первый в жизни оргазм. Безразлично сорвал оставшиеся от ее одежды лохмотья, через голову натянул пахнущее нафталином платье. За платьем последовали чулки, которые Крафт уверенно надел ей на ноги, будто всю жизнь только тем и занимался, что одевал пленниц.
- Идти можете?
Она не спросила, куда. Все было предельно ясно – после того, как она раскрыла доверенные ей секреты, нужда в ней отпала. Либо расстрел, либо концлагерь. Если бы ей предложили выбор, Астеника предпочла бы первое. Возможно даже сам Петер Крафт нажмет на курок. Хорошо, если бы перед расстрелом он вновь надел на нее темную повязку, но едва ли на это можно рассчитывать. Так далеко любезность арийцев не простирается. Он будет смотреть в упор и последнее, что увидит Астеника - его серые с просинью глаза, что так похожи на небо, но все же не оно.
Девушка поднялась, но из-за слабости не смогла сделать ни шагу. Ей овладела странная апатия. Глубоко в душе хотелось рыдать, стучать кулаками в стены, наброситься на этого самодовольного совершенного арийца, но на злость не осталось сил. Чувства перегорели в ней. Девушка подумала о маме: как жаль, что им не суждено попрощаться. Но так даже лучше, не придется просить прощения за то, что подвела. Пусть мама верит, что ее дочь жива. А Сережа – он поймет, он сам на передовой. Мысли о близких придали сил. Как бы там ни было, они должны ею гордиться. Астеника вышла из камеры, по-королевски вскинула голову и двинулась в последний путь.
Крафт вывел ее из катакомб, провел через двор, где обычно расстреливали пленных - даже из камеры, даже сквозь закрытые уши автоматная очередь гремела громовым раскатом, и не было от нее никакого спасения. Может быть, оберст захотел превратить Асину смерть в акт устрашения местных жителей? Ведь никто не запретит ему учинить расправу над пленницей на центральной площади или еще в каком людном месте. Или все-таки он решил отправить ее в концлагерь, чтобы не расходовать ценный товар? Рачительность арийцев была хорошо известна.
Девушка глотала горьковатый, дымный воздух, думая о том, что дышит им в последний раз. Смотрела на уродливые коробки домов, на натянутые между ними струны проводов, на мелькавших в небесной вышине птиц, и ей казалось, нет в мире картины прекраснее. Небо было прозрачно-голубым, ему не было дела до войны, и птицам тоже не было – они хватали мошек, хлопали крылами, гонялись друг за другом. После долгого нахождения в темноте слезились глаза. Или не в темноте было дело?
- Вы закончили любоваться пейзажем? Готовы идти?
Только теперь Астеника заметила автомобиль. Блестящий, покатый, с узкими, точно сощуренными фарами, без верха и задних сидений, рассчитанный только на двоих пассажиров. Крафт распахнул перед ней дверцу, устроил на переднем сидении, сам сел за руль.