- Не спросите, куда я везу вас?
Девушка молча отвернулась. Она боялась не справиться. Легко быть смелой две, три, десять минут, даже час. Но как не поддаться страху, когда смелость нужна постоянно - изо дня в день, из месяца в месяц? Откуда взять столько смелости?
Оберст ухватил ее за подбородок, повернул лицом к себе. Уперся злым взглядом:
- Не вы ли с жаром доказывали, будто человек не животное? Ну так и не ведите себя, как покорная овца! Wer sich zum Lamm macht, den fressen die Wolfe[1]. Боритесь! Или подобно вашему любимому Виноградову вы вознамерились окончить дни на цепи?
Унизительные слова больно жалили, выдирая Астенику из овладевшего ей оцепенения. Девушка не понимала, что Крафт от нее хочет. Впервые она усомнилась в своей способности верно понимать арийскую речь. Зачем офицеру подстрекать пленницу к борьбе? Или он все-таки намерился убить ее, и ему интереснее упражняться в стрельбе по движущейся мишени? Ася до хруста сжала зубы, чтобы не стучали. Закрыла глаза, чтобы враг не видел стоящих в них слез. Он сломал ее. Раздавил. Вынул все, что мог. Что нужно ему еще?
Удерживающая ее подбородок ладонь разжалась. Астеника услышала щелчок ключа в замке, гул набирающего обороты двигателя. Машина тронулась. После непривычной для него эмоциональной вспышки ариец напрочь позабыл о своей жертве. Руки его покоились поверх руля, взгляд был обращен на дорогу. Девушка молчала. Кусала губы в кровь. Боялась, что если скажет хотя бы слово, то утратит жалкие остатки самоконтроля и сорвется в истерику или того хуже примется умолять о пощаде, обещать, подобно Галке, возможное и невозможное, только бы жить, жить, жить.
Крафт остановил машину в лесу. Заглушил мотор. Кругом было безлюдно. Перепрыгивали с ветку на ветку белки, щебетали птицы, шумели кроны деревьев. Стволы стояли плотно, местами соприкасаясь, а дальше и вовсе смыкались непроходимой стеной. Астеника все-таки решилась. Резко толкнула дверь наружу. Далеко убежать не надеялась. Вообще ни на что не надеялась – только бы не умереть покорной, вот и вся надежда. Позади загрохотали выстрелы – это ариец достал пистолет. Трещали под ногами ветки, щемило в груди, пули свистели, подгоняя бежать быстрее. И она бежала! Изо всех сил - вперед, только вперед, пока хватало воздуха, и дальше, когда открылось второе, а затем третье дыхание. Она бежала, пока летели пули и потом, когда пальба умолкла, а ей все казалось, что пули летят и летят. Бежала, боясь остановиться. Бежала до тех пор, пока не наткнулась на заставу – наткнулась в буквальном смысле, сбив с ног мальчишку с тонкими усиками над пухлыми губами. В другой жизни, без войны, он мог бы быть ее учеником. Оба упали на влажный мох. Неизвестно, кто напугался больше – Астеника или мальчишка.
Солдатик схватился за винтовку, которую выронил в момент их столкновения, наставил прикладом на Асю, пригрозил:
- Стой, стрелять буду.
- Родненький! – воскликнула девушка, услыхав русскую речь. – Свой!
И бросилась обнимать мальчишку. После долгих расспросов тот отвел девушку в деревню, где располагался разведотдел. Астенику устроили в избе, отпоили жидким бульоном и обжигающим губы чаем. Дивились, как ей удалось сбежать. Дивизионный фельдшер – очень молодой, с ласковыми глазами, ушедший на фронт прямо из мединститута, обработал и перевязал ожоги. Политотдел штаба со слов Аси оформил документы, и девушку на машине отправили на железнодорожную станцию.
[1] Кто прикидывается ягненком, того волки сожрут (немецкая пословица).
Возвращение
Всю дорогу Астеника провела погруженная в свои невеселые мысли. Она не понимала, как так произошло, что, не сопротивляясь, она выболтала все Крафту, не понимала и не могла себе простить. Чувствовала себя предательницей. Прямо с вокзала девушка отправилась к Громову. Яков Викторович всегда относился к ней по-отечески, и не предупредить его о своем предательстве не позволяла совесть.
За то время, что она провела в плену, в столицу пришла осень: царственным пурпуром облекла деревья, вызолотила траву, устала палой листвой тротуары. Низкое небо цеплялось за крыши домов, висло на проводах. Накрапывал дождь. Астеника укрылась от сырости под козырьком подъезда, входившие и выходившие жильцы косились на нее, принимая за бродяжку. Поздно вечером, когда девушка напрочь продрогла, возле подъезда затормозила черная генеральская «Волга». Яков Викторович отпустил водителя, поравнявшись с Астеникой, спросил: