Яков Викторович зовет меня Никой или в шутку своей победой. Я не поправляю, поскольку прекрасно понимаю, что его ум сосредоточен на решении более важных вопросом. Со своей стороны, я всячески стараюсь избавить его от хлопот: проветриваю в кабинете, слежу, чтобы в графине была свежая вода, собираю газеты в подшивку, поливаю фикус Бенджамина, который Яков Викторович кличет Васей. Похоже, у моего начальника страсть менять имена. Чтобы все успеть, мне приходится выходить пораньше, но я привыкла подыматься с петухами…».
[1] Симпозий - ритуализированное пиршество в Древней Греции, сопровождавшееся буйным весельем, важная составляющая мужского времяпрепровождения (не путать с симпозиумом, который суть то же сборище, но все-таки научное)
[2] Дети, кухня и церковь (нем.)
[3] Так говорил Заратуста (нем.).
[4] Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра» перевод В.В. Рынкевича.
Преображение куколки в бабочку
И она надела русалочке на голову венок из белых лилий, только каждый лепесток был половинкой жемчужины, а потом нацепила ей на хвост восемь устриц в знак ее высокого сана.
- Да это больно! – сказала русалочка.
- Чтоб быть красивой, можно и потерпеть! – сказала бабушка.
Г.Х. Андерсен «Русалочка»
Шефа Астеника и впрямь боготворила. Яков Викторович Громов по прозванию Железный генерал был из тех людей, о которых говорят: сделал себя сам. Родом из глухого села на Крайнем Севере, шестой ребенок в семье, благодаря упорству и трудолюбию он после срочной службы получил распределение в столицу, где с отличием окончил Академию Вооруженных Сил и быстро поднялся по служебной лестнице, пройдя все ступени от рядового до начальника Главного Оборонного штаба. Иных покровителей, кроме собственной настойчивости и прилежания у Якова Викторовича не было, наверное, именно поэтому он разглядел в сельской девочке родственную душу и поверил ее бескорыстному стремлению служить Родине. Не жалел, гонял, что называется, в хвост и в гриву, но за труд вознаграждал с лихвой. Астеника выполняла роль переводчицы, секретаря, курьера, осваивала стенографирование и слепую машинопись.
У хорошенькой девушки быстро появились поклонники: одни пытались вымостить через нее дорожку к начальнику, другие жаждали раньше других узнавать последние новости, третьи просто скучали по женскому обществу. Женщин в штабе работало немного, все гражданские: старенькая уборщица Агриппина Романовна, сморщенная, сгорбленная, в очках с толстыми стеклами, темном халате и полотняной косынке; затем буфетчица тетя Паша необъятных размеров, в засаленном фартуке и заломленном набок колпаке, с огромными ручищами, которыми она лихо вылавливала из бочонка соленые огурцы; да еще машинистки Любочка с Кларой.
Машинистки были болтушками-хохотушками. Из приоткрытой двери их кабинета то и дело долетал веселый смех, обрывистый стук клавиш, звонкое треньканье кареток да терпко и знойно, по-летнему, веяло «Северной Венецией». Помещение машбюро прежде принадлежало связистам, отовсюду в нем: со стен, с пола, с потолка, от окон и от подоконников торчали, свешивались, перекручивались толстые провода в черной обмотке, которые машинистки называли с ударением на последний слог «кабелями». Из стены над дверью выступали какие-то железные короба, заставленные фарфоровыми статуэтками, изображавшими героев сказок: здесь была лисица с колобком на носу, хозяйка Медной горы, жадные медвежата, зайчиха-плясунья. Стоило хлопнуть дверью посильнее, как какая-нибудь из статуэток тотчас срывалась с места, и девочки вечно подклеивали то хвост лисице, то платочек зайчихе. Запоминанием сотрудников по имени-отчеству Любочка и Клара не утруждались, всех приходящих к ним, – от безусого ефрейтора Петруши Шмакова то серьезного Льва Ефимовича Стрепетова, имевшего в подчинении двадцать аналитиков, честили котиками, зайчиками, пусиками и непременно на «ты».