Особисты выворачивали ее наизнанку не хуже арийцев. Их интересовало, как Ася оказалась в плену, в каких условиях содержалась, где находилась, видела ли других пленников и о чем говорила с ними. Подробно выспрашивали о допросах. По совету Якова Викторовича она призналась, что выдала все, что знала. Сказала, под пытками. Ей поверили – никто не ждал от двадцатилетней девочки героизма.
Допрашивал ее майор Серов – мужчина лет тридцати пяти, с удлиненной головой в форме яйца и глубокими залысинами. Его стол располагался возле окна, весь свет из которого, особенно в ясные дни, падал на Асю, заставляя щурится. От сидевшего против окна майора оставался один голос: обличающий, гнусавый, безликий, чем-то напоминающий голос Кнутца, но девушка гнала неприятные ассоциации прочь. Старалась быть приветливой, чтобы избежать упреков в неоказании содействия следствию.
- Так на каких условиях вас отпустили?
- Меня не отпускали, я сбежала.
- Тогда вы везучая и бегаете очень быстро.
Ася вспыхнула. Особисту хорошо было рассуждать, он-то не трясся от страха в машине, везущей в неизвестность, не петлял по лесу под пулями, каждая из которых могла стать последней. Однако помня о предупреждении Громова, отвечала нейтрально:
- Бегут же другие, вот и мне удалось.
Серов придвинул к себе пепельницу, закурил, выпустив дым Асе в лицо. За дымом последовали столь же горькие слова:
- Было бы намного проще, если бы вы скончались в плену. Сделались бы героиней, мученицей. Как говорится, нет человека – нет проблем, - следователь кивнул на висящий на стене портрет вождя. - Но вы как-то исхитрились бежать, и теперь мы должны за вами приглядывать. Вот что. Станете являться по вызову. К вам будет ходить офицер, смотреть, как вы живете, чем дышите, с кем поддерживаете связь. Надзор снимем не раньше, чем уверимся в вашей благонадежности. Я рекомендовал Громову уволить вас, но генерал отказался. К сожалению, заставить его не в моей компетенции, однако когда вы оступитесь, у нас будут необходимые доказательства, чтобы надавить. А то уж больно легко у вас все выходит.
Легко? Асе показалось, капитан над ней издевается. Это ему легко было сидеть в мягком кресле, в теплом солнечном кабинете с открывающейся в окно панорамой города, пока из нее силой выбивали показания. Однако высказанные особистом подозрения упали на благодатную почву. Девушка впервые задумалась, а не мог ли Крафт и впрямь отпустить ее намеренно? Хотя гнавшие ее пули были настоящими, ни одна не причинила ей вреда. Чтобы арийский офицер не умел стрелять? Или человек не может быть безупречен во всем? Садясь в машину, Ася не сомневалась, что оберст везет ее на смерть. Но теперь, освободившись, она обрела возможность взглянуть на ту поездку иначе. Так ли нужно было увозить пленницу в лес, чтобы расстрелять? Зачем было напоминать ей о судьбе Виноградова? Зачем одевать ее перед расстрелом? Известные своей скаредностью арийцы никогда не тратились на пленных, они и заболевших-то убивали, ведь пули обходились дешевле медикаментов.
А еще было то, о чем Астеника не поведала ни особисту, ни даже Громову. Тот, последний допрос оставался ее тайной, о которой она старалась не вспоминать. И если днем, пока девушка была занята, забыть получалось, то ночью кошмар являлся во всей красе. Астеника вновь оказывалась на стуле с завязанными глазами, и единственным ориентиром, связывающим ее с реальностью, были руки арийца, гладившие ей груди, живот, ласкавшие ложбинку между ног, и не было в том страха или стыда, а было одно лишь тягучее сладостное томление. Просыпалась Ася с бешено стучащим сердцем, с искусанными губами и влагой, блестящей на внутренней стороне бедер.
Стыд возвращался наутро. Девушке казалось, переживания написаны у нее на лице, и любой может прочесть их. Ася училась держать себя в руках. Училась прятать за холодной вежливостью чувства. Улыбаться, когда на душе скребли кошки. Училась лгать.
«Дорогая мамочка, прости, что не писала так долго! Совершенно неожиданно меня направили в командировку. Я узнала об этом только в день отъезда, и времени оставалось лишь собрать самое необходимое. Обещаю исправиться и впредь не заставлю тебя волноваться, ведь ты – самое дорогое, что у меня есть. Прости, что за повседневными заботами я забываю тебе сказать, как люблю тебя, как ты у меня замечательная.