По-хорошему ему следовало бы обратиться к специалисту, чтобы избавиться от этого наваждения. Но сама мысль о том, что посторонний человек примется рыться в его голове, извлекать воспоминания об Астенике, рассматривать и препарировать их, вызывала омерзение. Любовь казалась ему живым существом, порождением души, которое он не готов был отдать на расправу мяснику-психиатру. А что до того, что любовь эта была больной – так и душа его давно не здорова.
Пока длились переговоры, Петер сжимал в кармане написанное на безупречном арийском языке письмо русского генерала. Злился, карябал ногтями ни в чем не повинную бумагу, вновь и вновь повторяя написанное про себя: «Если вы желаете обеспечить безопасность известной вам переводчице Главобрштаба, побывавшей в вашем плену и посему находящейся под угрозой расстрела в качестве врага народа, настоятельно рекомендую употребить все свое влияние для сдерживания наступления войск по Северо-Западному направлению. Пяти часов будет достаточно, согласитесь, пять часов - ничто по сравнении с целой человеческой жизнью. О том, что такое влияние у вас имеется, мне хорошо известно, как вам известно о том, что безопасность девушки целиком зависит от полученной отсрочки. В подтверждение серьезности намерений прикладываю прядь ее волос – пока это только волосы. Надеюсь на ваше благоразумие. Г.Я.В.».
Петер уже знал, что исполнит все, что бы ни потребовал русский генерал - и в этот раз, и во все остальные, а то, что они последуют, оберст не сомневался. Он попался на подкинутую Громовым наживку. Встреча с Астеникой стала роковой. У него, доселе не имевшего слабостей, появилось уязвимое место. Капкан защелкнулся.
Яков Викторович недаром ставил на свою с Петером похожесть, которую в силу богатого жизненного опыта угадал по сходству принимаемых решений, углядел в поведении, в выборе слов и даже – забавная шутка судьбы – в близости их прозвищ. Арийский оберст об этой похожести не подозревал – все-таки между ним и русским генералом была разница в два десятилетия. Окажись оба по одну сторону баррикад, они сделались бы закадычными друзьями, но они находились по разные, и оттого были обречены стать идеальными противниками.
[1] Астеника имеет ввиду Стокгольский синдром, хотя напрямую не говорит о нем, поскольку этот термин был введен в оборот позже описываемых в романе событий.
Падение титана
Человек предполагает, а Бог располагает
Русская пословица
«Новый год без вас с Сережей выдался совсем невеселым, ведь я не привыкла встречать праздники в одиночестве. На работе нам всем подарили по бутылке вина, мы обменялись поздравлениями, а в шесть вечера разошлись по домам. Я надела красивое платье, накрыла на стол: немного вареной картошки, хлеб, вино и дождалась полуночи, а затем, так ничего не попробовав, убрала обратно. Этот праздник не похож на торжество, он кажется натужным, будто я пытаюсь обмануть себя, только вот в чем? В том ли, что победа близка? В том ли, что после мы соберемся отпраздновать новый год по-настоящему всей нашей дружной семьей? Я стараюсь верить в это, но с каждым днем вериться все труднее.
Арийцы подбираются ближе и ближе к столице, в сводках пишут, что они уже в двухстах километрах. Часто объявляют воздушную тревогу, тогда приходится бежать в бомбоубежище и сидеть там до отбоя. Работы поприбавилось, а еще всех жителей обязали исполнять трудовую повинность, потому что рук не хватает, и еды не хватает, и вообще много не хватает, а нужно строить баррикады, и разбирать завалы после бомбежек...»
Война набирала обороты. Сражения шли по всем фронтам с переменным успехом. Молоденькие безусые мальчишки и старики, каких прежде на фронт не брали, уезжали грузовиками в составе эшелонов, все хорошо тепло одетые, вооруженные. Теперь уже никому не казалось, будто беда пришла на русскую землю ненадолго и вскоре отступит. То, что прежде воспринималось как временное, отныне сделалось нормой жизни. Невзирая на зимнюю пору, в домах не включали отопление - экономили. Люди заходили погреться в магазины, больницы, рестораны, где за четыре рубля предлагали отведать жиденький мясной бульон и жареную воблу с картошкой. Собственно, только в ресторанах и можно было поесть, потому что в магазинах с продуктами стало совсем худо.