Был введен комендантский час, и на ночь жизнь на улицах замирала – умолкали шаги, не гудели машины, стихали голоса, а смех - смех иссяк сам собой. Люди ходили нахмуренные, часто ругались по пустякам, доходило даже до драк. В небе грохотали вражеские самолеты, сбрасывали бомбы. Горожане возводили баррикады, обкладывали здания мешками с песком. Вместе с другими Астеника участвовала в устройстве траншей, расчистке дворов от заборов и сараев, выносила с чердаков мусор, собирала на металлолом осколки снарядов после бомбежки. Враг уже не воспринимался картинкой из газет, к нему научились относиться серьезно. В прошлом остались переговоры – время взаимных уступок и компромиссов прошло, бились на поражение.
Работа Главного Оборонного штаба не утихала круглые сутки. Многих сотрудников отправили воевать, оставшиеся работали за себя и за ушедших. От усталости офицеры засыпали прямо на работе, уронив на столешницу голову, а вместо подушек используя зимние меховые шапки. Яков Викторович просился на передовую, но высокое начальство из Оборонного Комитета его не пустило, сказало: это все равно, что жарить соловьев[1]. Громов поскрипел зубами, но ослушаться не смог - остался, а с ним осталась и секретарша. Яков Викторович разом постарел на десять лет, страшно осунулся, дымил, как паровоз – Астеника только успевала выгребать окурки из Васиного горшка, а к крепкому табачном духу в генеральском кабинете добавилась холодная горечь корвалола.
В одну из ночей взвыла сирена: надрывно, страшно. Ася подскочила на кровати. Одеваться не было нужды, из-за отсутствия отопления девушка давно спала в пальто. Поверх шерстяных носков натянула сапоги - да и выскочила на улицу. Кругом было светло как днем от сброшенных ракет. Где-то совсем близко рвалось все новые и новые снаряды, стоял грохот от выстрелов зениток и пулемётов. Казалось небо вот-вот обрушится на землю. Вражеские самолёты летели так низко, что были видны черные кресты на серо-зелёных крыльях. Словно снег, с самолетов сыпались листовки, которыми арийцы пытались деморализовать население. Астеника не стала наклоняться, чтобы узнать, что на них написано, и так было ясно: ничего хорошего.
К дому, в подвале которого было устроено ближайшее убежище, нужно было бежать через двор. Рядом бежали такие же сонные, перепуганные люди. Женщины несли на руках грудных младенцев, дети постарше торопились следом, цеплялись за материнский подол. Одна девочка уронила куклу – та была измазанной, растрепанной, в порванном платьице. Мать не дала поднять игрушку, потащила девочку дальше, в безопасность убежища, а кукла так и осталась валяться, вдавливаемая сапогами в раскисшую хлябь.
Подвалы Астеника с недавних пор не любила за темноту, тесноту и мучительное ожидание недоброго. Девушка сидела, обхватив руками себя за плечи, вслушивалась в объединенное дыхание нескольких десятков людей. На потолке тлела одинокая лампочка. Плакали дети. Пищали крысы. Бесконечно тянулись часы. Когда прозвучал отбой, вместе с другими Астеника поднялась наверх. Вдалеке, там, где еще недавно стояли деревянные бараки, дотлевало зарево пожара. На мостовой виднелись следы зажигательных бомб. Было около пяти утра, вскоре должен был закончиться комендантский час, засыпать уже не имело смысла. Ася наскоро привела себя в порядок и отправилась в штаб.
На проходной ее встретил непривычно хмурый Юрий:
- Якова Викторовича ранило осколком снаряда во время бомбежки. Доставили в больницу. Состояние очень тяжелое, - отрапортовал постовой.
Медленно Астеника поднялась по покрытой ковровой дорожкой лестнице на второй этаж. Кроваво-красный цвет дорожки резал глаза, со старинных кованых перилл таращились совы и летучие мыши. Мельком поймала свое отражение в зеркале, не сразу узнав себя в тощей, бледной, встрепанной девице с запавшими лихорадочными глазами. Зеркало, как и весь особняк, было подарено графом своей любовнице. Огромное – в два пролета высокой, оно разом отражало первый и второй этажи.