Астеника толкнула тяжелую дверь и, войдя в приемную, замерла, как кукла, у которой внезапно кончился завод. Яков Викторович казался ей из той породы людей, каких обычно рисуют на плакатах: требовательный к другим и к себе, педантичный, скрупулезный, четко разграничивающий правильное и неправильное, он просто не мог быть смертен, как остальные. Астеника не знала, что делать ей без его приказов, как отвечать на письма, на звонки – да и стоит ли вообще на них отвечать. Весь ее с таким трудом собранный мир грозил рассыпаться на куски.
Вечером, не приходя в сознание, Яков Викторович скончался. Организацией похорон занималась Ася, она же составила опись вещей, оставшихся после его смерти. Список получился невелик: числились там личные заметки, пресса и книги, одежда, кой-какая посуда, фотография жены, тот самый будильник с отломанной ножкой да двести рублей на сберегательной книжке. Родственников у Громова не нашлось, квартира была служебной. Яков Викторович ушел незаметно для мира, и реальность сомкнулась за ним, как смыкается за брошенным камнем водная гладь.
[1] Фраза принадлежит Н.С. Гумилеву и была сказана им, когда поэта А. Блока послали на фронт.
Падение титана (окончание главы)
Начальником штаба назначили Угрюмова. Сразу после назначения тот вызвал Астенику к себе и в категоричной форме потребовал прибраться в кабинете: «Унесите всю рухлядь. Ко мне приходят высокопоставленные лица, стыдно предлагать им стулья вековой давности. Громову прощались старческие причуды, но теперь начальник я, и я хочу, чтобы обстановка соответствовала моей должности. Сходите к коменданту, возьмёте пару кожаных диванов, скажете, я распорядился. Книги замените новыми, все равно какими, лишь бы без пыли, от этих бесконечных газет избавитесь. И разберите бардак на столе, поверхность должна быть идеально чистой. Личные вещи покойного снесите на помойку. Исполняйте».
Единственный, кто был помилован Максимом Дмитриевичем - это фикус Вася, да еще уцелела фотография Маргариты Николаевны, на сей раз по инициативе самой Астеники - у девушки не достало духу выбросить портрет любимой супруги Якова Викторовича.
После уборки в кабинете не осталось ничего, напоминавшего о Громове. Максим Дмитриевич, развалившись в кожаном кресле, курил, удобряя пеплом Васины корни. В обычные дни лицо Угрюмова было не лишено приятности: благородная бледность кожи, темные провалы глаз под высокими дугами бровей, нос с патрицианской горбинкой, ровная щеточка усов – с него можно было бы писать офицеров царских времен, но ныне впечатление портила маска самодовольства.
- Что вы собираетесь делать после смерти вашего покровителя? Намерены и дальше здесь работать?
Астеника не поняла, зачем Максим Дмитриевич об этом спрашивает. Мелькнула заполошная мысль, что Яков Викторович все-таки рассказал помощнику о ее нахождении в арийском плену. Или, возможно, рассказали особисты, а то и просто без пояснений потребовали от нового начальника Главобрштаба рассчитать скомпрометированную секретаршу, ведь Громов был мертв и вступиться за Асю было некому.
Точно отвечая на ее невысказанные сомнения, Максим Дмитриевич продолжил:
- Ну-ну, не делайте большие глаза, я знаю ваш секрет, и другие его тоже знают. Такие вещи трудно скрывать. Скажите-ка лучше, вы бы хотели остаться на своем месте?
Астеника оторопело кивнула.
- Тогда вам придется ублажать меня, как доселе вы ублажали Громова. Только от меня вы легко не отделаетесь. Старику немного было надо, я же молод и полон сил, вам придется сильно постараться, чтобы я остался доволен. Не вижу причин тянуть, прямо теперь и приступайте.
Максим Дмитриевич щелчком отравил в Васин горшок папиросу, поднялся с кресла.
«Приступить к чему?» недоумевала Ася.
- Или нам лучше перейти на «ты»? Хотя, нет, все же не стоит, не то забудетесь ненароком. Никогда не поощрял панибратства со стороны подчиненных. Раздевайтесь, чего вы ждете? Располагайтесь на этом диванчике, здесь мне будет удобно. А, ну конечно, как я сразу не подумал, репутация превыше всего. Сохраним видимость приличий.
Угрюмов прошел мимо замершей в недоумении секретарши к дверям. При щелчке ключа в замке точно также что-то щелкнуло в Асиной голове. Вспомнилось то, о чем она старательно и безуспешно пыталась забыть: поворот ключа, повязка на глазах, гнетущее чувство собственной беспомощности. А следом в памяти всплыл злой голос: «Не вы ли с жаром доказывали, будто человек не животное? Ну, так и не ведите себя, как покорная овца! Кто прикидывается ягненком, того волки сожрут. Боритесь!».