- Все-то вам тайны выведывать!
Под тряпицей обнаружилась черная кожаная сумка с блестящим замком. Да уж, пройдешь с такой по деревне, сразу пересуды начнутся. Понятно, что деревенские рано или поздно об арийце узнают, да и прятать оберста Астеника не собиралась. Но лишнее внимание привлекать было незачем. Кто знает, как отнесутся сельчане к тому, что Воронцовы выхаживают врага? Вдруг, подобно Василисе, решат, что лучше побить камнями в отместку за причиненное зло? И Крафта, и Астенику с матерью заодно? Трудные времена вытаскивают наружу грязь из людских душ - даже такую, какой люди сами в себе не чают. Легко быть добрым, когда у тебя достаток, а вот последний кусок хлеба отдать – тут мужество совсем иного рода требуется.
Дома обнаружились перемены. Было непривычно тепло, хоть окна растворяй. Одуряюще пахло хлебом - мать воротилась из колхоза раньше обычного и хлопотала у печи. Дверь в Сережину комнату была притворена неплотно, и в щелку Астеника увидела, что на кровати, которая явно ему коротка, лежит Петер Крафт. Смешно так лежит, пытаясь подобрать свисающие ноги, кутаясь в пестрое лоскутное одеяло, сшитое Асей для брата.
На невысказанный упрек дочери Людмила Прокопьевна только руками всплеснула:
- Так телка неразумного и то жалко, а тут человек живой, что ж его со скотиной держать. Чай, места в доме хватает. И Пудре он в загон мешает пройти …
- Но он же враг, - Астеника хотела сказать, что, может, именно Крафт стрелял в Сережу, однако не смогла, язык не повернулся расстраивать мать. Сказала иначе. - Он мальчишек наших расстреливал, на нашу землю бомбы со своего самолета бросал.
- Не могу я по-другому, дочка. Целую жизнь всех жалела, поздно меняться на старости лет. Он ведь страдает, бедолага. Все за бок за свой хватается, больно ему, видать. А ведь молчит, терпит, только зубами скрипит. Ну, как помрет? А я стану думать, что человеку перед кончиной в тепле да в уюте отказала. Чай, на Страшном суде каждая овечка за свой хвостик будет подвешена[1]. В том, что он убивец – его вина, а вот коли я к нему хуже собаки отнесусь – это вина моя. Нам он худа покамест не учинил. Вылечится – пущай ступает на все четыре стороны. Может, благодарным сделается, к кому другому, памятуя, как мы за ним ходили, поласковей отнесется, а нет, так я не за ради благодарности делаю, а за спасение души своей, за право человеком называться. Что ж теперь, если арии себя как звери ведут, значится, нам тоже на четвереньки становиться?
Ну и что теперь делать? Запретить матери вокруг Крафта хлопотать? Так Людмила Прокопьевна по натуре такая - сердечная да хлопотливая, и детей тому же учила. Рассказать, что именно этот ариец выпытывал у Аси сведения о работе штаба? Под угрозой чего? Своих ласк? Но тогда ведь придется рассказывать до конца: как она сама умоляла его не останавливаться, как просила заняться с ней любовью. Не может Астеника рассказывать такое своей милой доброй матери!
А Людмила Прокопьевна, почувствовав слабину, поторопилась добавить:
- Вот, лепешек ему, хворому, напекла. Пускай поест горяченького.
- Будет он хлеб с лебедой жевать! – фыркнула Астеника, вспоминая ресторанный зал Кастории и деликатесы, которыми потчевали арийцев.
- Отчего нет? Мы ж едим!
Матушка сняла со стены расписанный аляповатыми цветами поднос, водрузила на него тарелку с лепешками, добавила кружку молока.
- Давай я отнесу, - предложила Астеника, забирая поднос.
Она боялась, что Крафт швырнет жалкий ужин им в лицо. Она-то переживет, потому как не ждет от него ничего хорошего, а вот мама расстроится. Опасения оказались не напрасны. Крафт уставился на поднос так, будто на нем лежала по меньшей мере змея. Хотя Астеника так долго уже не ела досыта, что охотно съела бы и змею, будь та хорошенько зажарена.
- Что это?
- Ваш ужин.
Крафт осторожно взял с тарелки лепешку, откусил. В наступившей тишине было слышно, как скрипит на его зубах песок. С трудом проглотив, ариец скривился, бросил лепешку обратно на поднос:
- Я не голоден.