Вечером девушка подсела к маме, в свете керосиновой лампы штопавшей латаный-перелатанный чулок. Отблески пламени озаряли согбенную в три погибели спину Людмилы Прокопьевны, полыхали в толстых стеклах очков.
- Мама, ты когда-нибудь ошибалась в людях?
Не отвлекаясь от своего занятия, Людмила Прокопьевна пожала плечами:
- Все ошибаются, что в себе, что в других, чужая душа - потемки, себя-то понять уже огромное счастье.
Пара ровных стежков легла на чулок.
- Нет, так чтобы ты думала о человеке одно, а он оказался совсем, совсем другим?
Опять пожатие плечами, промельк нити, быстрый взблеск иглы.
- Ну, ежели я думала о человеке неверно, в чем он-то виноват? Коли думки мои, с меня и спрос.
Астеника не знала, как лучше объяснить свой интерес и в то же время не желала раскрывать терзающих ее сомнений. А вдруг она вообразила что-то, чему не было места в действительности? Оговорила, пусть мысленно, хорошего человека? Самой же потом стыдно станет. Ася знала за собой склонность жить фантазиями. В детстве, чистая книги о путешествиях, она очень ярко представляла себе описанные события, пейзажи, людей, а когда описаний не хватало, с легкостью достраивала их сама. Нет уж, лучше держать подозрения при себе и не торопиться облачать их в слова.
Поскольку молчание затянулось, Людмила Прокопьевна отложила чулок в сторону, пытливо глянула на дочь поверх очков:
- Или ты об арии пытаешь?
Астеника мотнула головой:
- Не о нем, нет. Хотя… может и о нем тоже. Мне кажется, я запуталась.
- Не мудрено, времена-то ныне тяжелые. Ты вон, и в школе, и на огороде, а то в лес за дровами бежишь, то на колодец. Поди утомилась. Вот и не отделяешь явь от выдумки, ты у меня всегда фантазеркой была. Лучше ляг отдохни. Бестолковы они, думки эти, время придет – все разрешится само, а до тех пор гадать бессмысленно.
Астеника последовала маминому совету - пошла к себе в комнату, легла в кровать, но сон бежал от нее. Вновь и вновь девушка повторяла про себя прочитанное. Могла ли в письмах идти речь о ней? Ася не была единственной переводчицей, прежде нее в Главобрштабе работали другие. А, может, другие работали и не прежде, а одновременно с ней, она же не знала секретных сотрудников в лицо. Сложно было вообразить, чтобы единственная из всех Астеника попала в плен и затем стала единственной, кому удалось сбежать. Только причем тут Петер Крафт? Какое дело арийцу до русской переводчицы? Что связывало Крафта с генералом Громовым, если только почерк и инициалы Г.Я.В. принадлежат Громову, а не кому-то еще? Хотя никого иного с такими же инициалами Астеника припомнит не могла.
Ей казалось никакие отношения между Яковом Викторовичем и арийским оберстом невозможны, хотя девочки из машбюро не однажды упоминали, будто генерал очень уважает Крафта. И если от сплетен машинисток можно было отмахнуться, то как быть с перепиской? Ведь Г.Я.В. выдвигал Крафту вполне определенные требования. Зная Якова Викторовича, Астеника могла бы сказать, что он не стал бы требовать того, в исполнимости чего не был убежден. И еще оставалась Маргарита Николаевна, которой арийцы шантажировали Якова Викторовича. А ее место в этой истории было не последним. Хотя Ася не могла это место найти, она твердо знала, что связь есть, потому что Маргарита Николаевна была женой Громова, потому что была в плену, и потому что об их с Асей сходстве не болтал разве ленивый.
Фотографию Маргариты Николаевны Астеника привезла с собой. Теперь карточка стояла на книжной полке, рядом с учебниками, стихам Толстого и Шиллера (разумеется, в оригинале), шкатулкой с сережиными письмами и деревянной птичкой-свистулькой. Интересно, о чем думал Громов, глядя на снимок жены? Упрекал ли в ее смерти себя? Вспоминал ли былое? Или не думал вовсе, а просто впитывал навеки запечатанные в бумаге любимые черты? Яков Викторович был немногословен, редко делился переживаниями, а иные вовсе полагали, будто Железный генерал начисто лишен присущих обычным людям порывов – на то он, собственно, и Железный. Будь у Якова Викторовича секреты, кому бы он их доверил?
Смутная мысль, связанная с фотокарточкой, не давала Астенике покоя. Она порхала возле ее головы, и девушка почти ловила ее, но мысль ускользала, за тем чтобы вернуться опять. Мама давно уснула, из-за тоненькой фанерной перегородки доносился негромкий храп, в печи потрескивали остывающие угольки, на улице брехал пес. Девушка встала, зажгла керосинку, сняла с полки снимок. Из-за стекла улыбалась Маргарита Николаевна.