Астенику будто с размаху ударили под дых: хотелось плакать, но слезы острыми льдинками застыли где-то внутри, хотелось дышать, но горло перехватило сухим спазмом, сквозь который просачивалось даже не рыдание, а какие-то утробные всхлипы. Девушка зажала рот ладонью, боясь, что ее услышит мама или того хуже – Петер Крафт.
«Яков Викторович готов был пожертвовать жизнью ради победы, - думалось ей. - Ведь человеческая жизнь малая цена для великой цели, каждый день тысячи солдат отдают свои жизни в сражениях».
Если бы Яков Викторович рассказал ей о своих планах, о ее роли в них и спросил, готова ли она пойти на такую жертву, Астеника бы согласилась. Зная, что пленение, тесная камера, допросы, побои и издевательства нужны, чтобы Громов получил возможность диктовать условия арийцам, она не стала бы возражать. Только бы он предоставил ей хотя бы иллюзию выбора! Но Яков Викторович использовал ее втемную. Теперь, когда предполагаемое Громовым будущее обернулось прошлым, Астеника видела, что расчет его оказался верен и там, в рамках этого расчета, с ней не случилось непоправимого, - по крайней мере, она была жива и на свободе, но сердцем все равно воспринимала хладнокровно спланированную начальником интригу как предательство. А оттого, что Яков Викторович был ее кумиром, от его предательства было больно вдвойне.
Девушка поняла, что плачет, лишь когда услышала тихий стук в дверь. «Вот так, разбудила маму!» – попеняла себе Ася, торопливо утирая глаза. На пороге, несколько взъерошенный, стоял Петер Крафт. Мама отдала арийцу Сережины вещи, поскольку его одежда пострадала после падения. Штаны Крафту оказались коротки, рубашка – тесна в плечах. В расстегнутом вороте темнел кожаный шнурок, на котором висело не то украшение, не то архаичный оберег, формой схожий с крестом или с лопастями мельничного колеса, объятыми кругом.
Арийский оберст переступил порог без приглашения. Протянул руку и коснулся Асиных щек, повторяя прочерченные слезами дорожки. А затем, ничего не говоря, привлек девушку к груди. И Ася, не выдержав, разрыдалась – потому что на Петере была такая знакомая Сережина рубашка, потому что ариец молчал, не выказывая обычного высокомерия, и еще потому, что осколки разбитого доверия язвили сердце, и Ася просто не могла держать эту боль в себе. Она рыдала беззвучно, чтобы не разбудить маму, а Крафт гладил ее по волосам, и его – Сережина! – рубашка делалась все мокрее от ее слез. Когда острые осколки растаяли, и рыдания сменились судорожными всхлипами, также молча, как пришел, ариец вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Спустя минуту Астеника готова была поклясться, что произошедшее приснилось ей.
В состоянии зыбкого покоя и опустошения, она легла в кровать, с головой укрылась одеялом, пытаясь в привычных ритуалах обрести забвение. Сон пришел быстро. И в этом сне ей привиделась девушка в платье горошком, привязанная к стулу, позади которого стоял Петер Крафт. В отличие от прежних снов Астеника не была этой девушкой, а точно взирала на нее со стороны: на ее закушенные губы, на растрепавшиеся белокурые волосы, на мраморное мерцание кожи. У девушки было лицо Маргариты Николаевны.
Невеста
Удержи меня,
На шелкову постель уложи меня.
Ты ласкай меня,
За водой одну не пускай меня.
Мельница, «Невеста полоза»
Первым, кого Астеника повстречала в школе, был высоченный незнакомец, поджидавший возле дверей класса. Половицы жалобно скрипели, когда он перетаптывался с одной на другую.
- Вы в кому? - спросила Ася.
При виде девушки незнакомец просиял улыбкой, обнажая щербинку между передними зубами, сощурил глаза в узкие лучистые щелочки: