Возвращалась в Видогущино Астеника поздно – засиделась за проверкой домашних заданий. Хорошо, что день стал длиннее и после захода солнца еще долго было светло. Девушка шла по насыпи вдоль рельсов, которые убегали вдаль, стремясь сомкнуться и не смыкаясь никак. По небу перьями разметались облака, лес подернулся дымкой молодой листвы, природа дышала радостью пробуждения. Вдыхая свежий весенний воздух, Астеника чувствовала, как ее беды потихоньку отступают. Да и правда, что они представляют собой в сравнении с этими огромными полями, лесом, безбрежным розовым небом? Через месяц закончатся занятия. В лесу поспеют ягоды, грибы, можно будет рыбачить, а значит, уже не придется голодать. И за дровами ходить не нужно. Ариец вылечится и уедет к себе на родину, Ася с Ильей сыграют свадьбу – наверное, это хорошо, если кто-то станет заботиться о ней, разделит тяготы и радости. И все забудется, наладится как-нибудь. И, может быть, даже война окончится.
Изба встретила ее тишиной. По углам копились неясные тени, не отваживаясь пока выползать из своего прибежища. Астеника накормила кур, затопила печь, сходила за водой на колодец. Пока в печи трещали дрова, почистила и набросала в чугунок прошлогодний картофель, найденный на колхозном поле. Так себе еда, но намного лучше, чем ничего.
Сделав все необходимое, она направилась проведать арийца.
Перед дверью в сережину комнату девушка замерла, сомневаясь, стоит ли нарушать его уединение. О чем ей с ним говорить? Узнать, как он себя чувствует? Но разве здоровье врага должно ее волновать? Предложить помощь? Но она уже и так сделала для него все, что могла, и намного больше, чем хотела. Астеника сама толком не поняла, что случилось вчера, когда она выплескивала слезами свою боль от предательства, а он безропотно стоял рядом, но, наверное, и врагам не чужды проблески сострадания. В конце концов, решила Астеника, если уж Крафт живет в их избе, нелепо сторониться его.
Выглядел оберст получше: с лица ушла бледность, просветлели круги под глазами, да и сами глаза приобрели живость и блеск. Кровать была заправлена, поверх покрывала аккуратной стопкой лежали письма.
Едва Астеника вошла, в своем обычном приказном тоне Петер Крафт произнес:
- Вы сегодня поздно. Я ждал вас.
- Ждали меня? Но зачем?
- Лежу тут истуканом, ничего не вижу, не слышу, не помню, как те обезьянки[1], и вы еще спрашиваете – зачем?
- Третья обезьянка ничего не говорит, - верная своей учительской привычке поправила Астеника.
- К чертям обезьян! Я точно выкромсан отовсюду. Думаете, интересно день-деньской таращиться в потолок? Да я с закрытыми глазами могу перечислить расположение сучков на бревнах! Вы знали, что под вашим окном живет мышиный выводок, а около печи, за стеной, угнездились древоточцы?
Астеника вздохнула, набираясь терпения. Странно было ожидать от арийского оберста привычных фраз вроде: «Я рад видеть вас» или «Как прошел день?». Как и всякого деятельного человека, Петера Крафта выводила из себя необходимость лежать.
- Древоточцы не живут в мертвом дереве.
- Вы это им объясните, похоже, они не знают. Подойдите ближе. Сядьте. Расскажите о наших прошлых встречах.
- Вам удалось что-нибудь вспомнить?
- Я вспомнил вас – и больше ничего. Эти письма для меня пустой звук. Мы любовники?
Девушка вспыхнула. Ну, разумеется, ничего иного не могло прийти ему в голову.
- Нет конечно!
- Нет конечно? – передразнил ее Крафт, окидывая жарким взглядом, от которого девушка покраснела. - Я знаю, как под этим платьем выглядят линии вашего тела, знаю форму вашей груди и цвет ваших сосков, знаю, что у вас родинка выше пупка и еще одна на внутренней стороне бедра, справа; знаю, что кожа ваша наощупь сахар и шелк. Скажете, мои видения порождены разыгравшейся фантазией, а не памятью? Чтобы доказать мне, что я не прав, вам довольно раздеться. Но я уверен, что не ошибся.