Только подумать: грозный арийский оберст собственноручно растапливал русскую баню! Уже ради одного этого стоило пойти. Но все же лучше было Асе этого не знать, потому что пока она мылась, в голову назойливо лезли мысли о том, что на этих полатях сидел Петер Крафт, и кожа его впитывала печной жар, и соприкасалась с деревом также, как теперь ее. Интересно, как он выглядит без одежды? В полумраке, в клубах пара? Воображение охотно рисовало подсказку, тем более Ася уже видела Петера наполовину голым. Девушка даже опрокинула на себя ведро холодной воды, хотя не больно-то оно помогло унять разбушевавшеюся фантазию.
Напарившись, она решила поблагодарить Петера. Когда Ася вошла, Петер готовился ко сну. На нем были сережины штаны и рубаха, на шее - странный кулон-оберег в форме не то креста, не то мельничного колеса, промытые от грязи волосы еще больше посветлели и заблестели, лицо выскоблено до порезов – не иначе воспользовался старой сережиной бритвой.
- Я пришла сказать спасибо. Но все же вам не следовало этого делать. Ребра могут неправильно срастись и…
- Вас так беспокоят мои ребра?
- Доктор не велел вам подымать тяжести.
- Сами-то вы часто следуете рекомендациям врачей? Разве им вообще кто-нибудь следует? Я не привык лежать без дела. Я чувствую себя здоровым.
- Память вернулась к вам?
- Я вспомнил, почему вы меня ненавидите.
- Я не ненавижу вас. Я просто предпочла бы забыть – вас и вообще все, связанное с пленом.
- Как по мне, ненависть честнее. Я не хочу вас забывать и не хочу быть забытым. Поверьте, в забвении мало приятного.
Он сказал это просто и вместе с тем с легкой грустью. А Астеника впервые задумалась, каково это не помнить ни материнской заботы, ни преданного взгляда любимого пса, ни друзей, ни родных? Позабыть обо всем, что когда-то умел, стать никем и ничем в безбрежности бытия?
В нынешнем Петере Крафте осталось немного от того холеного арийца, каким Ася впервые увидела его в Кастории, и еще меньше от того грозного оберста, каким он предстал перед ней в плену – и может быть, именно из-за этого ей стало намного легче с ним общаться. С черт слетела надменность, исчезло равнодушие и чувство собственного превосходства. Петер легко вписался в деревенский быт: шлепал босиком по половицами, за обе щеки уплетал пустые крапивные щи и прошлогоднюю картошку, по-простецки собирая остатки хлебной краюшкой. Он даже свел знакомство с Видогущинскими стариками, и те научили его крутить крепкие самокрутки, прикуривая всем, что находилось под рукой: головешками из печи, самодельными спичками, искрой от удара железки по камню.
Перед Асей стоял обычный мужчина при иных обстоятельствах могущий даже показаться приятным. Ведь вместе с утратой памяти Петер Крафт отнюдь не утратил своей холодной северной красоты и какого-то животного магнетизма. «Мужчины, которые хороши собой, здоровы, физически крепки привлекают внимание многих женщин» - так говорил он когда-то. И девушка не могла уличить его в неправоте.
Астеника с трудом подавила порыв погладить арийца по плечу – жестом не страсти, но обычного участия. «Опомнись! - твердил разум. – Ты жалеешь врага! Он скоро отправиться обратно, убивать». Но доводы рассудка не смогли заглушить в Асином сердце робкий росток сочувствия. Ненавидеть Петера становилось все труднее.
- Хорошо, что вы пришли. Хотел просить вас о помощи.
Он просит о помощи? Мир перевернулся вверх ногами!
- Перевяжите меня!
- Вы сняли повязку? – ужаснулась Ася.
- Не умею мыться в бинтах, – последовал ответ.
- Неужели трудно было потерпеть? Петр Михайлович живет далеко, теперь ради вашего пристрастия к чистоте придется беспокоить его на ночь глядя.
- Петр Михайлович пусть себе спит, вы вполне справитесь вместо него.
Видно, мир услышал ее тайное желание. «Но я же не знала, что оно сбудется прямо теперь. Я всего лишь мечтала о несбыточном – потому что если желать достижимого, какая же это мечта?»
- Я никогда не делала перевязок. Меня даже на курсы подготовки медсестер не взяли! – беспомощно пролепетала девушка.