- Здесь нет ничего сложного. Вы видели, что делал доктор, я помню, как должна лежать повязка.
- Но если я наврежу?
- Вы позабыли, что я враг? И стрелял в вас, хоть так этого и не вспомнил. Навредите - считайте, мы квиты. Давайте уже, я вижу, как вы силитесь не зевать.
Астенику и правда разморило. Глаза закрывались сами собой. Она слушала Петера Крафта и точно покачивалась на волнах, не разбирая смысла сказанного, а просто впитывая мерное урчание его голоса - так мог бы мурлыкать снежный барс. Прежде, чем животных эвакуировали, девушка успела посетить столичный зоопарк. Ей очень запомнилась, как какая-то женщина, не то из работников, не из посетителей, бесстрашно просунув руку сквозь прутья клетки чесала стоявшего по другую сторону решетки огромного белого барса, а огромный кот знай себе подставлял шею, то лоб, то уши и раскатисто мурлыкал. Астенике вдруг захотелось ощутить себя такой же храброй, как эта женщина, пусть даже в роли барса будет выступать арийский оберст - неизвестно еще, кто из них страшнее.
В доказательство серьезности своего настроя, Петер избавился от рубахи, скривившись от неосторожного порыва. И именно этот намек на боль, а вовсе не уговоры и не собственные малоприличные желания заставили Астенику согласиться. Крафт вел себя в обычной манере – уверенно, властно, бесцеремонно, и девушка частенько забывала, что он до сих пор нуждается в помощи.
Еще одна простыня была порвана на бинты. Ася медлила.
- Вы боитесь сделать мне больно? – заметив ее колебания, спросил Крафт. - Не бойтесь, чтобы удавить меня, требуется нечто посерьезнее старой простыни.
Девушка зашла Петеру за спину, убеждая себя, что так будет удобнее, хотя в действительности она просто боялась встречаться с ним взглядом. Слишком много мыслей отражалось в ее глазах. По памяти принялась повторять действия доктора: закрепила импровизированный бинт, обмотала спиралью вкруг ребер, поднявшись на цыпочки, перехлестнула через плечо. От близости арийца плыла голова. Все-таки не одеколон, в их доме неоткуда взяться одеколону, это его собственный запах: искристая колкая свежесть, холодное дыхание арктического циклона, внутри которого мороз настолько силен, что утрачивает свою холодность и становится обжигающим. Тоже самое чувствовала Ася, касаясь обнаженного торса мужчины – жар там, где должен быть только холод.
- Затягивайте плотнее, ваш Петр Михайлович делал именно так.
Астеника подчинилась. По спирали, крест-накрест через грудь, вверх по плечам, скользя ладонями по обнаженной коже. Бинты трещали, грозя порваться. Или это трещали проскакивающие между ними искры? Ася торопилась, стремясь быстрее прервать их странное единение и одновременно желая, чтобы оно длилось бесконечно. Ощущение того, что Петер Крафт зависим от нее, опьяняло. Их роли поменялись: теперь он был в ее власти. И вынужден терпеть то, что она надумает сотворить. Интересно, ее прикосновения действуют на него также, как на нее – его?
Шальное, дерзкое любопытство пробудилось в ней. Астеника закрепила повязку, но руки не отняла, а продолжила движение вверх – по лопатке, по шее, к линии роста волос. Кровь колотилась в кончиках пальцев в такт биению сердца. Его ли? Или ее?
Оберст резко развернулся, перехватил ее ладонь, сжал до хруста.
- Вы сделали это намеренно?
- Я… простите, нет… задумалась, - пойманная на месте преступления залепетала Ася, испугавшись его откровенного интереса и устыдившись собственного любопытства.
Крафт улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами. Интересно, есть ли в нем что-то неидеальное?
- Спасибо! Даже доктор не перевязал бы лучше.
А затем поцеловал кончики ее пальцев.
- Я пойду… поздно уже… завтра рано вставать…
Девушка вырвала руку, прижала к груди, выбежала за дверь. Она не расслышала, как ариец тихонько произнес ей вслед:
- Feigling![1]
[1] Трусиха (нем.)
Невеста (продолжение главы)
Глафиру Сорокину Астеника заметила издали. Такую красавицу сложно было проглядеть – высокая, статная, платье ладно облегает стан, верхние пуговки расстегнуты, открывая лебяжью шейку, поясок перехватывает тонкую талию, на ногах не какие-нибудь дырявые калоши, а туфельки с каблучками – красные, лаковые, точно с витрины столичного магазина. Мать Глафиры председательствовала в колхозе и даже теперь, когда многие не ели вдосталь, у Сорокиных на столе всегда был хлеб из настоящей муки, и макароны, и мясо.