- Аська, постой, куда спешишь? У меня к тебе разговор, - окликнула Глафира.
Астеника замедлила шаг, опустила наземь пустые ведра, с которыми шла на колодец.
- Люди болтают, вы арийского пилота приютили?
Интерес председательской дочки был неприятен. Он точно посягал на некую зыбкую тайну, которая, будучи раскрытой, из тайны грозила обратиться чем-то убогим, неприглядным, что стыдно показывать честным людям.
Астеника отговорилась кратким:
- Так и есть.
Однако Глафира не унималась:
- А еще болтают, будто ваш арий ну просто писаный красавец.
- Раз тебе все известно, может, я пойду?
- Да постой же! Мы ведь в детстве ладили, а теперь не общаемся совсем. Хоть бы в гости позвала, на ария глянуть.
Одно время Астеника и Глафира и впрямь дружили. По крайне мере, Астеника так думала, пока не заметила, что Глафира дружит с ней, если нужно списать домашнее задание, а с другими ребятами гуляет по деревне, поет песни под гармонь или бегает в клуб на танцы. Когда же Ася спросила, отчего Глафира не зовет ее петь-танцевать, у той легко нашелся ответ: «А ты все равно не придешь, ты вечно уроки делаешь».
- К чему тебе, Глаша?
- А вот любопытно. Будет чем подружкам похвастать.
Астенике сделалось обидно за Петера:
- Да ариец не зверь какой, чтобы его разглядывать.
- Ой, ладно тебе. Или для себя жениха приберегаешь, от чужих глаз хоронишь?
Говорят, детские обиды – самые больные, самые живучие. Глафире удалось-таки задеть чувствительную струнку в Асиной душе, и та, растревоженная, затрепетала, зазвенела:
- Вовсе никого я не прячу. И жених у меня есть, Илья, директор наш школьный, мне предложение сделал.
- Это Мещеряков-то? И ты пойдешь?
- Отчего же нет? Любая бы пошла.
- Любая? За хромого? Вот я бы ни за что не пошла. Но ты всегда была неприхотливой, - видя, что Астеника хмурится, Глафира поторопилась исправить промашку. – Ну, ладно, ладно, хочешь – иди. А то давай я тебе секретики раскрою, как надежнее жениха приворожить, чтоб налево не бегал?
- Илья не станет, он порядочный.
- Ох, Аська, плохо ты мужиков знаешь, нет среди них порядочных, все кобели, все гуляют. Решено, приду вечером и преподам тебе науку, - сказала Глафира не терпящим возражений тоном. – Пряников медовых принесу – маме как раз коробку из магазина доставили. У вас-то поди есть нечего. Жди, я скоро!
Астеника не успела рта раскрыть, как Глафира была такова – только мелькнуло ярким сполохом платье. На колодце Асе повстречалась соседка баба Зина в цветастом ситцевом халате и худых калошах на босу ногу.
- Давайте я вам воду помогу отнести? – предложила Ася, жалея соседку.
Баба Зина жила одна, ни детей, ни внуков у нее не было, муж давно съехал на кладбище, и старушка изнемогала от нехватки общения. Пока шли, девушке пришлось выслушать жалобы на коршуна, который, сука, последнюю курицу прямо со двора украл.
- Разве ж он сука, когда он коршун? – подивилась явному несоответствию Ася.
- А то как же ж! Сука редкостная! – радостно закивала баба Зина. К старости он сделалась глуховата.
Доведя старушку до крыльца, девушка собралась было прощаться, но тут баба Зина взялась рассказывать, как ее покойный муж полвека тому назад загулял с Катькой Трифоновой. Историю этой измены знала вся деревня, но бабе Зине было совсем не трудно пересказывать ее снова и снова – надрывно, с охами и причитаниями. По бабе Зине плакал столичный театр.
- Так тетя Катя умерла давно! – вставила Астеника, думая, отчего все, точно сговорившись, пытаются поведать ей о супружеских изменах.
- Умерла – так это ее дело, - нимало не смущаясь отрезала говорливая старушка.
- Баба Зина, я в другой раз дослушаю, мне домой надо, Глафира обещалась зайти.
- Глашка-то? Она шалава еще почище Катьки Трифоновой будет. Ну, ты ступай, ступай к своей Глашке, а будет времечко, забегай еще, я тебе такого понарассказываю!
В способности бабы Зины рассказывать Астеника не сомневалась ничуть. Дома девушка залила воды в самовар, набросала лучины и чурок из печи, а когда они разгорелись, добавила пахучих сосновых шишек – не хватало еще ударить в грязь лицом перед председательской дочерью. Пока самовар грелся, девушка покрыла скатертью стол, достала праздничный, расписанный кобальтом и золотом сервиз.