- Придет кто? – глядя на ее хлопоты, спросила мама.
- Глафира обещалась.
Людмила Прокопьевна покачала головой. Она считала дочь председательницы вертихвосткой и была очень рада, когда их с Асей дружба сошла на нет.
Глафира пожаловала ровнехонько в девять: нарядная, с умытым белым личиком, с длинной косой через плечо, с нежными руками, даже теперь не знавшими тяжелой работы. Астеника невольно спрятала свои руки за спину – она-то давно позабросила за ними ухаживать, разве что мыла, да если трескалась кожа - натирала гусиным жиром.
Председательская дочь чмокнула воздух около Асиной щеки, обдавая запахом «Северной Венеции». Надо отдать ей должное – полную корзину снеди принесла: и пряники, и баранки, и коробку заветренного яблочного мармелада. На целый пир хватило! Астенике даже неловко стало, что кроме травяного чая она ничем угостить не может. Предложила Глафире садиться, позвала маму, Петера. Мама отмахнулась: мол, пейте сами, взяла фонарь и отправилась доить Пудру. Астеника не сомневалась, что пока председательская дочь не уйдет, мама в дом не воротится.
Глафира учила арийский вместе с Асей, но в отличие от подруги, язык давался той с трудом. Теперь она пыталась воскресить в памяти немногое, что вынесла из школьной программы. Выходило не очень хорошо, правда, сама Глафира об этом не догадывалась. Уверенности в себе у председательской дочери хватило бы на десятерых. Мешая русские и арийские слова, Глафира ворковала на ухо арийцу:
- Асенька, подруженька моя, с детства затворницей была, и вас от нас прятала. Думала, забоимся. А нам варум испытывать ангст перед таким шёнен манн? Ой, кипятку напилась, в жар бросило.
- Хочешь, водички колодезной плесну?
- Обожди, сейчас отпустит. Больно жарко у вас!
- Так, вроде не топили, – подивилась Ася. Ей не казалось, будто в избе жарко.
Глафира между тем бойко стащила душегрейку, расстегнула еще пару пуговок платья. Круглое миловидное личико ее разрумянилось.
- А вы, Петер, отчего ж не эссен? Давайте я за вами поухаживаю! У нашей-то хозяйки забот полон рот, - председательская дочь подхватила кобальтовое с золотом блюдце, навалила горкой все сласти, до каких смогла дотянуться, поставила перед арийцем.
Петер недоумевал, как у Астеники в подругах могла очутиться эта разбитная девица. Она говорила с сильным акцентом, коверкала слова - понимать получалось с пятого на десятое. Хотя по томным взглядам, по острому язычку, напоказ облизывающему сочные губки, по тому, как тесно она прижималась к Петеру, все становилось предельно ясно. Перед таким напором ни одному языковому барьеру не устоять!
- А расскажите, кем вы были до войны? Вер зинд зи фон беруф? Вы ведь не родились солдатом, хотя, глядя на вас, можно подумать, что родились.
- Она спрашивает о вашей профессии, - успела подсказать Астеника.
- Скажите ей, что я инженер, - соврал оберст. Потеря памяти была его личной бедой, которую он не собирался обсуждать с кем попало.
- И что же, по окончании войны вы опять им заделаетесь? Это ведь так скучно: все эти винтики, шурупы, отвертки, - никакой романтики. То ли дело пилот. Я бы с удовольствием с вами полетала!
Петер почувствовал, как под прикрытием длинной скатерти проворные пальчики гостьи карабкаются вверх по его бедру, гладят, сдавливают, в то время как сама Глафира продолжает болтать. Не сказать, чтобы прикосновения гостьи были неприятны. Напротив, они вызывали вполне определенный отклик в теле. Но вот сама девица порядком утомляла. Она заполняла собой все пространство – не вздохнуть, не повернуться, чтобы не напороться на ее дерзкий бесстыдный взгляд. Если бы было можно отделить прикосновения от Глафиры и передать их ее подруге! Представив вместо глафириной напористой ладони тонкие нервные пальчики переводчицы, Петер резко вдохнул.
- Ась, ты жаловалась, у тебя дел невпроворот. Так ежели надо, займись делами-то, а я гостя заместо тебя поразвлеку. Мы с ним пошпрехаем, правда, Петер?