Обстановка в доме была простая: из мебели сундуки да лавки, под лоскутными покрывалами железные кровати, одну из комнат делит надвое русская печь, в другой – голландка поменьше, возле печей – перегородки, чтобы у каждого был свой угол и всем хватало тепла, пол покрыт вязаными из лоскутков половичками, на окнах в горшках цвела герань и тут же, свернувшись калачиком среди цветочных горшков, спала беременная трехцветная кошка.
Матушка Ильи - Прасковья Николаевна оказалось такой тоненькой, такой сухонькой, что оставалось лишь диву даваться, как ей удалось вырастить пятерых сыновей. Все дети, кроме Ильи, вместе с отцом ушли на войну, - а ведь младшенькому, Тимофею, едва-едва сровнялось семнадцать! - и оттого в темных глазах сгорбившейся от непосильной ноши женщины таилась вековая печаль, оттого на ее лице сетью лежали морщины. Прасковья Николаевна уже получила не одну похоронку.
У Астеники никак не получалось поверить, что вскоре она войдет в эту избу хозяйкой, станет звать Прасковью Николаевну мамой, а Илью – мужем. Будущее казалось далеким и будто бы чужим.
Прасковья Николаевна погладила Асю по волосам сморщенной сухой ладонью:
- Никогда бы не загадала, что Илюша первым женится. А тут вона как жизнь закрутилась. Невеста, значит. А свадьба-то когда?
Астеника беспомощно глянула на Илью. Предстоящую свадьбу она тоже считала чем-то очень и очень отдаленном. Мысль о том, что она скоро оставит отчий кров и станет чьей-то женой упрямо не желала укореняться в Асиной голове. Интересно, так у всех невест бывает или у нее одной?
- Ну, мы еще не говорили, самое. Дождемся последнего звонка, а уж затем сыграем, ежели Асенька не порешит иначе.
- Нет-нет, ты очень хорошо придумал. После последнего звонка – это так символично.
- И арий твой должон поправится. Не чинит он беды?
- Выздоравливает, - уклончиво отвечала Астеника.
Обсуждать с Ильей Петера Крафта казалось неловким, точно какой-то неведомый запрет преступала. Еще немного поговорили о свадьбе, затем разговор перекинулся на школу, на братьев Ильи – как дружили, как хулиганили в детстве. Прасковья Николаевна вспомнила, как ходил к ней свататься ее Кирилл, а ныне вон, война, и неизвестно, чем оно обернется, вдруг не свидится им больше.
- Да все будет хорошо, мама … - попытался утешить ее сын.
- Все будет хорошо, - эхом подхватила Астеника, жалея Прасковью Николаевну. По сравнению с этой женщиной она была самой настоящей счастливицей.
Воротившись домой, Ася подумала, что хорошо бы предупредить маму об их с Ильей уговоре. Она так и не успела сказать ей, что собралась замуж, потому как сама постоянно о том забывала, а если вспоминала – Людмилы Прокопьевны рядом не случалось. Теперь Ася боялась, как бы она не обиделась. Не зная, с чего начать, прямо с порога, пока не кончилась смелость, девушка огорошила признанием:
- Мама, я замуж выхожу. Наш школьный директор, Илья, сделал мне предложение. Как закончатся занятия в школе, тогда и поженимся.
Людмила Прокопьевна восприняла новость на удивление спокойно.
- Ну, брак дело хорошее, коли человек хороший.
- Можешь не сомневаться, самый лучший. Добрый, заботливый, а сколько всего для школы делает!
- Вот оно как. Для школы, значит, много делает. Добрый. Правда, когда я за папку твоего замуж собиралась, я не о доброте его думала, а о том, какие у него плечи широкие да руки крепкие, да как он меня этими руками обнимет, аж ребра затрещат. Ну решилась, так решилась. Ты у меня взрослая. А арий-то твой про свадьбу знает?
- А ему-то зачем? И вовсе он не мой!
- Да ужели он на меня голодными глазами смотрит?
- И зачем ты, мама, выдумываешь? Ничего он не смотрит. Вылечится и уйдет.
Людмила Прокофьева только головой покачала. Как по ней, так арий уже исцелился и кабы хотел, давно убрался восвояси. Если поперву, подымая ведра с водой да вытаскивая по ее просьбе чугунок из печи, он кривился, то теперь что с ухватом, что с ведрами управлялся играючи. Ни за что Людмила Прокопьевна не поверила бы, будто он продолжает жить в их избе ради крапивных щей да лепешек с лебедой. Нечто посерьезнее держало ария у Воронцовых, и Людмила Прокопьевна готова была поклясться, что этим серьезным была Ася. Да только понимать не означает кричать во всеуслышание. Спорить с упрямицей-дочерью без толку, молодые хотят жить собственной жизнью и шишки хотят набивать тоже свои. Чепуха это, будто учатся на чужом опыте. Есть чувства, которые можно постичь, лишь испытав самому – щемящую нежность материнства, беспросветную горечь потери, сладкий дурман любви. По рассказам любовь хоть с чем перепутаешь: с дружбой ли, с привязанностью, со страстью. Людмила Прокопьевна вновь вспомнила об Асином отце и тяжело вздохнула.