- Осторожнее! - вырвалось у Аси.
Оберст остановился, обернулся.
Астеника смутилось своему беспокойству, продолжила уже ровнее:
- Вы бы обулись. Неровен час на змею наступите, в траве их не видать.
За травами, за дальними деревьями, за развалившимися остатками старых амбаров хорошо просматривалась сияющая закатная полоса. Солнце потихоньку касалось горизонта, стачивалось краем о край земли.
- Давайте-ка, сощурьте глаза! – скомандовал Крафт Асе.
Девушка сощурилась, пытаясь рассмотреть в щелочку между век огромный огненный шар, от которого во все стороны расходились острые лучи.
Пожаловалась:
- Не получается…
- Смотрите еще. Щурьтесь. Не моргайте.
Глаза защипало. Петер Крафт стал за ее спиной, опустил руки ей на плечи, точно через прикосновение пытался передать собственное видение мира. И тогда Астеника увидела, как спицы солнечных лучей раскрутились огромным колесом, завернулись концами, сливаясь в огненный обод вкруг пылающей оси.
- Так это не придумка? Это настоящее? – пораженная, прошептала девушка, не веря собственным глазам.
- Порой придумку очень сложно отличить от настоящего: настоящее рождается из чьего-то вымысла, а самые невероятные выдумки порождены существующими явлениями.
А затем это все-таки случилось, этого просто не могло не случиться. Все их разговоры, взгляды, мимолетные касания, споры и сны вели к тому, что рано или поздно должно было произойти. Петер Крафт развернул Астенику к себе и коснулся губами ее губ. Очень осторожно, точно пробуя их на вкус, очертил языком по контуру, раздвинул, проникая вглубь ее рта, окунаясь в его нежную бархатистую глубину. Примкнулся ближе, плотнее, не оставляя зазора между их телами, вынуждая вдыхать его горлом и выдыхать его легкими – одним воздухом на двоих. Крепкие руки арийца обнимали девушку, заслоняя от мира, обнимали так, словно она была единственной ценностью, утратить которую он мог лишь вместе с жизнью. Астеника застонала, разом позабыв про все, что их разделяло. Она целовала Петера самозабвенно, оставив осторожность и стыд, страх и ненависть, которую лучи заходящего солнца переплавили в жгучую жажду. Все сомнения истлели в палящем мареве заката. Здесь и сейчас он не был врагом. Он был… был…
- Я… у меня есть жених! – выпалила Ася, отрываясь от его губ. Показалось - с кровью, показалось - располосовав надвое единое целое, показалось – за миг до прозрения. Как она могла забыть Илью! – Мой жених прекрасный человек, он любит меня, а я люблю его. У нас скоро свадьба.
С каждым словом она точно воздвигала все новый барьер. Она хотела отгородиться от арийца, спрятаться от его над собой власти, преодолеть которую была бессильна. Похоже, даже после освобождения она так и осталась его пленницей. Подумать только, еще немного, и она позабыла бы о данном Илье обещании, променяла его любовь на поцелуи врага.
Петер Крафт дернулся, как от пощечины.
- И поэтому вы целовали меня так, будто разучились дышать? А этот ваш жених, он знает о том, что мы были близки?
- Мы не были… не были…
- Ну, давайте, скажите это, и я соглашусь. Уверю себя, что мне привиделась в горячке белизна вашей кожи, и родинка на вашем бедре, и другая над пупком, и то, как как вы просили меня овладеть вами.
- Это была не близость! Близость подразумевает любовь, родство душ. А вы вкололи мне что-то, отчего я перестала соображать, и воспользовались моей беспомощностью.
- Вы слишком молоды и наивны. Близость может быть любой, и любовь здесь совершенно ни при чем. Хотите, я вам покажу, что такое близость?
Петер не блефовал. Воспоминания возвращались урывками: где-то провал, а где-то ясно до мельчайших деталей, и, право слово, среди них было немного тех, какими стоило гордиться. Но уж по крайней мере их достало бы объяснить этой наивной девочке, что она испытывает страсть не к своему жениху, а к нему, и притом безо всякого возбуждающего. Он с легкостью мог смести все ее барьеры. Мог – и одновременно не смел. Асина хрупкость – зыбкая, сродни морозному узору на прозрачном стекле, сродни лучикам снежинки на черноте неба таила в себе поразительную силу, посягнуть на нее казалось святотатством, потому что лишившись ее, девушка утратила бы нечто образующее, делавшее ее - ею.