- Я выхожу замуж, слышите? А вы уходите к своим, - через силу повторила Астеника.
Горькие, как сок диких трав, как свет звезды полынь слова обожгли губы. Но это были правильные слова. У них нет и не может быть будущего: он враг, а она обещалась другому – хорошему, порядочному человеку. Илья не из тех, кого предают, да и она не станет предательницей. Астенике хотелось, чтобы Петер ушел прежде ее свадьбы – ушел и забрал с собой все сомнения, все несбывшиеся возможности, все сны, что с недавних пор пришли на смену снам о допросе. В этих снах она обнимала Петера и молила его остаться. И они пугали ее куда больше прежних кошмаров, потому что обнажали то, чего Ася не желала о себе знать.
- И вы так просто меня отпустите? Врага, которого надо удержать любой ценой, - Петер поднял Асино лицо за подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза.
Девушка не выдержала, отвела взгляд.
- Вы же меня отпустили.
- Когда вы это поняли?
Это поняли особист и Громов, более того, Громов предвидел, что так случится, а Ася брякнула наобум и только благодаря реакции арийца поняла то, что другие поняли много раньше ее.
- Это ничего не меняет, – сказала девушка больше себе, чем ему.
[1] Свастика использовалась немецкими фашистами в качестве эмблемы «арийского» начала, вместе с тем это один из наиболее архаичных символов из орнамента многих народов в разных частях света (Индия, Китай, Древний Египет и проч.) и представляет собой изображение солнца, знак света и щедрости.
Самая высокая радуга бывает перед заходом солнца
Высокие, как стоблы, облака появляются в небе только в мае и в июне месяце
Горький день
Бывают дни, когда опустишь руки,
И нет уже ни музыки, ни сил
В такие дни я был с тобой в разлуке
И никого помочь мне не просил.
Андрей Макаревич
Я не венчан был, с тобой, любимая.
Стань другому воину невестою.
Ария, «Косово поле»
Беда в том, что Петеру не хотелось уходить от нее, но у нее был жених и свадьба на носу. Кем ему оставаться? Приблудой в чужом доме? Зная, что она принадлежит другому? Что другой гладит ее бедра, пьет сладость ее уст, ловит крики ее страсти, владеет ее телом, глядит в душу. Да полно, разглядит ли он? Тот самый ненавистный другой, которого она называет женихом и который имеет на нее куда больше прав. Уж, наверное, он не стоял рядом, глядя, как ее избивают. Не принуждал терпеть свои ласки под воздействием возбуждающего. Думать об этом было мучительно. Что ж, она сделала свой выбор. Он причинил ей довольно бед. Лучшее, что он может, это уйти из ее жизни, предоставив возможность распоряжаться ею самой.
Все сошлось в одном дне, словно звезды на карте астролога.
Астеника надела свадебное платье, делавшее ее и без того худенькую фигурку вовсе эфемерной, словно фитилек свечи. Мама отыскала это платье на дне одного из сундуков – пожелтевшее, истончившееся от времени, переложенное веточками полыни и впитавшее в себя их горечь.
Петер Крафт надел черную летную форму, прицепил к поясу кобуру с парабеллумом. В его волосах запутались солнечные лучи, в глазах - свинец и синь неба перемешивались все с той же горечью.
- Куда вы отправитесь? – спросила Астеника, чувствуя за собой неуместную, непрошенную, но тем не менее мучительную вину.
- Туда же, откуда свалился на вашу голову.
Петер старался выглядеть равнодушным, но Астеника успела хорошо его узнать. И теперь ее терзала совесть, оттого что она ввергала его обратно в мир войны - в мир, где не нужны инженеры, а нужны лишь бездушные машины для убийства, в мир, куда он возвращался лишь потому, что она не попросила его остаться. Напоследок Петер все же припал к Асиным губам в какой-то шальной неистовой муке – поцелуем это называть было сложно. Поцелуй не оставляет соли на губах, не колет неизреченными словами. А затем он ушел и унес с собой все несбывшееся мечты, все несказанные слова и невозможные возможности. Астеника в белом, пахнущем горечью платье долго смотрела арийцу вослед, прижимая ладонь к губам, словно пытаясь удержать горький вкус его поцелуя. Когда одинокая фигура скрылась за поворотом дороги, Ася, еле волоча ноги, словно была не невестой, а вековечной старухой, отправилась в школу.