В окна зала было хорошо видно, как на школьном дворе арийцы сообразно собственному разумению наводят любимый ими Ordnung: возводят баррикады, роют окопы. Один из солдат вошел в спортзал, оглядел пленных. Произведя в уме какие-то подсчеты, ткнул пальцем в мальчишек повыше и постарше, махнул рукой в сторону выхода.
Сидевший в дальнем конце зала Илья вскочил, хромая, подошел к стоящему в дверях арийцу, спросил:
- Куда вы их забираете?
То ли солдату не понравился голос директора, то ли его хромота. Точно в страшном сне ариец вскинул блестящий автомат и флегматично спустил курок. Раздался оглушительный выстрел. Колени Ильи подогнулись, он упал, ударяясь головой об пол. На его груди медленно растекалось алое пятно. Ася уже бежала к жениху, не думая, что точно также ариец может выстрелить и в нее тоже. Опустилась рядом, положила голову жениха себе на колени. Илья пока дышал, но в уголках рта уже пенилась кровь. Девушка осторожна вытерла кровавые пузыри рукавом белого платья.
- Вот я дурак, самое. Ты уж прости, милая, что так несуразно получилось заместо нашей свадьбы …
Астеника вытолкнула сквозь слезы слова:
- Ну, зачем ты себя винишь! Это звери, что пришли на нашу землю, они во всем виноваты.
Она оплачет его потом. А пока нельзя поддаваться слабости, потому что погрузившись в сожаления, она не выберется из них уже никогда. Слишком о многом приходится жалеть, слишком много лишила ее эта война.
- Долго обо мне не горюй. Отплачь – и отпусти. А подвернется кто, иди замуж. Не надо тебе быть одной. Сам о тебе позаботиться хотел, да не вышло. И за школой присмотри. Как сможешь. Я знаю, ты сможешь…
Даже в последние минуты Илья думал о других.
Астеника едва сдерживалась. Хотелось уже не плакать – выть в голос от этого острого чувства несправедливости. Почему, почему смерть забирает лучших, а подлецы коптят небо до самой старости? Почему прав тот, кто сильнее? Почему миром владеют те, в чьих руках оружие? Почему только в книгах герой-одиночка может организовать побег и вывести всех из заточения, а в жизни герой умирает и смерть его оказывается напрасной? С каждым из этих почему из Аси уходило нечто важное, формирующее ее сердцевину – вера в лучшее, вера в победу. «Как же так, - думалось ей. – Хорошего человека из прихоти застрелил ариец, и мир не перевернулся, и небо, давным-давно глухое к людским мольбам, не рухнуло на землю. Раз так, то к чему этот мир, полный горя? Мир, где Бог не помогает правым, где он вообще не помогает никому, а побеждает сильнейший?!»
Хотелось поднять голову к небесам и крикнуть: где ты, Господи? Но Ася не очень-то верила в высшие силы, ей не к кому было обратить упреки, и надеяться тоже было не на кого.
Понурой вереницей мальчишки потянулись к выходу. Тишину нарушил возглас Василисы, которая обезьянкой повисла на брате, вцепилась в него руками и ногами, закричала:
- Не пущу, не пущу, не пущу!
Матвей шепнул что-то ей на ухо, стащил с себя и проходя мимо Астеники, вложил влажную дрожащую ручку сестренки в ее ладонь:
- Подержите, а? А то ведь и ее тоже.
Астеника судорожно вцепилась в Василису, прижала к груди. Та рвала вперед, но Ася держала крепко. Взамен за Илью, которого удержать не смогла.
То, что важнее всего
«Я был на Умшлагплаце, когда появился Корчак с Домом сирот. Люди замерли, точно перед ними предстал ангел смерти... Так, строем, по четыре человека в ряд, со знаменем, с руководством впереди, сюда еще никто не приходил. "Что это?!" – крикнул комендант. "Корчак с детьми", сказали ему, и тот задумался, стал вспоминать, но вспомнил лишь тогда, когда дети были уже в вагонах. Комендант спросил Доктора (Корчака. – А.Ш.), не он ли написал "Банкротство маленького Джека". "Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?" – "Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, Доктор..." – "А дети?" – "Невозможно, дети поедут". – Вы ошибаетесь, – крикнул Доктор, – вы ошибаетесь, дети прежде всего!" – и захлопнул за собой дверь вагона»
Александр Шаров «Януш Корчак»
Петер шел по проселочной дороге. Ноги маршевым ритмом мерили шаг, ремень оттягивал вес парабеллума, сумка колотила по бедру. Внутри было пусто. Чувство неизбывной потери переполняло его, точно кто-то взял и выключил свет, и теперь ему предстояло учиться жить в темноте. В голове царил полный сумбур. Воспоминания возвращались и прежде, но душевная боль точно открыла внутри какой-то клапан, и прошлое ринулось наружу сплошным бурлящим потоком, сметая все на своем пути. Петер даже остановился, а затем и вовсе присел на придорожный камень.