Астеника выволоклась во двор, передала деду, чтобы тот отправлялся к Крёту, сама стала рядом с арийским офицером. В затылок било горячее полуденное солнце. Смотреть на людей, которым с ее подачи унтер Шварц выносил приговор, было горько. В толпе стояло много знакомых – с кем-то она прежде ходила в школу, с кем-то бегала на речку, чьих-то детей учила. Как там дед говорил: одних отправлю, других спасу? В отличие от Арсения, Астеника знала, что поступает скверно и не искала себе оправданий.
Среди толпы возникло какое-то движение. Растолкав собравшихся, вперед вышла девушка, в которой Ася узнала председательскую дочь. Выпятив свою внушительную грудь, Глафира встала перед Шварцем и заявила:
- Я тоже хочу помогать арийцам. Давай, скажи им.
- Глаша, ты чего? Зачем тебе это?
- А чем я хуже? Ты вон нашла себе тепленькое место и в ус не дуешь. А меня отговариваешь станешь? Я могу быть переводчицей не хуже тебя.
- Глаша, все не так, как ты думаешь…
- А как? Давай, скажи ему. Или лучше я сама скажу. Как это по-ихнему? – Глафира улыбнулась Шварцу, а затем, мешая арийскую и русскую речь, произнесла нараспев. – Я хочу инен хельфен. Я много всего знаю, я могу быть полезной. Я могу быть зер, зер нужной… полезной… ну, как это по-арийски?
Деваться было некуда, Глафира сама отрезала себе пути к отступлению. Скрепя сердце Ася перевела.
Шварц смерил Глафиру взглядом, задержавшись на ее хорошеньком личике и на груди, выпиравшей из расстегнутой блузки. Поскреб у себя в паху, спросил у переводчицы:
- Она здорова?
«Соврать? – пронеслось в Асиной голове. – Что, что бы такое придумать?».
Пока Ася медлила, Шварц решил за нее:
- Пусть проверится у нашего врача на наличие венерических заболеваний. Скажете, я лично приказал. Затем пусть возвращается. Передайте.
Астеника оторопело кивнула.
- Вот прямо теперь пусть идет, - повторил Шварц и опять поскреб в паху.
Победно вскинув голову, Глафира ушла.
День тянулся медленно. Нещадно палило солнце. Вереница людей не кончалось, и с каждым человеком Астенике становилось хуже и хуже. Она пыталась делать, как говорил дед Арсений. Хотя, может, дед и лукавил, она этого не знала, но все равно занижала возраст детям, врала про женщин, будто те больны. Ее ложь была каплей в море. Вчерашние знакомые плевали ей под ноги и называли предательницей. Но что она могла сделать? Отказаться? Пожертвовав возможностью спасти своих учеников? И что бы изменил ее маленький бунт? Арийцы все равно бы забрали этих людей. Так, выходит, прав был дед Арсений, и меньшее зло существовало? Когда очередь кончилась, девушка едва держалась на ногах. Ее тошнило.
В спортзале царило радостное воодушевление. Весть о побеге дала детям надежду. Кабы умела, Ася бы молилась, но ни одной молитвы девушка не знала. «Ведь если Бог есть, - думалась ей, - он будет с ними незримо, не ради нее, ради других, не за молитву, а за торжество справедливости, а если его нет, то молитвы ничего не изменят».
Она была так взвинчена, что едва не закричала, когда в наступившей темноте отворилась дверь и по залу зашарил свет фонаря. Услыхав знакомый голос, Ася подскочила. Петер был тут. Он сдержал слово!
Дети потянулись к выходу. Пугливо озираясь, миновали длинный гулкий коридор, устремились вниз по скрипучим ступеням, выскользнули за дверь. Под вековыми дубами ждал крытый грузовик, возле которого прохаживался часовой.
Завидя детей, он поднял автомат.
- Отставить, - скомандовал Крафт.
- Так вроде ж завтра собиралась… - протянул часовой по-арийски.
- Русские на подходе, нужно торопиться.
- А отчего заранее не предупредили? Машина не готова.
- Уж теперь какая есть.
- Странно это. Пойду у Крёта спрошу.
Крафт пожал плечами:
- Спроси.
Когда солдат развернулся, Крафт выстрелил ему в спину. Часовой упал и не шевелился больше. А Ася еще сомневалась в меткости оберста!