- Двадцать один.
- А мне тридцать пять. И хотя я не могу похвастать, что все эти годы прожил достойно, их по крайней мере было немало. В то время как вы…
- Не надо. Я не смогла бы жить, зная, что сама спаслась, а дети – нет. Это по-подлому. Вы боитесь смерти?
- Своей нет, вашей – до оторопи. Откуда в вас эта доброта, великодушие, любовь к людям?
- Мне кажется, так и должно быть у всех.
- Как видите, не у всех.
- Да, пожалуй. Спасибо, Петер!
Астеника, набравшись смелости, прислонилась к арийцу, положила голову ему на плечо. Теперь, перед лицом смерти ей легко было признаться: она не любила Илью. Не как мужчину. Она уважала его, восхищалась им, он был для нее олицетворением привычного жизненного уклада. А любила она этого арийца - вопреки привычному, вопреки уважению и восхищению. Девушка и сама не заметила, когда ее отношение к Крафту переменилось от жаркой жгучей ненависти до такой же жаркой и жгучей любви.
Петер обнял Астенику за талию, притиснул поближе, чтобы не вздумала отодвинуться, прошептал ей в волосы:
- Вы впервые назвали меня по имени. Повторите еще раз!
Она облизнула пересохшие губы:
- Петер, мне страшно. На самом деле я ужасная трусиха. У меня пальцы дрожат. Вы как-то обмолвились, что можете показать, что такое страсть. Сделайте так, чтобы я обо всем забыла, как в тот раз.
Спиной она почувствовала, как напряглось его тело. Очень осторожно оберст спросил:
- Ася, вы уверены?
- Я люблю вас. Хочу, чтобы вы знали. Завтра уже не успею сказать. Покажите, хорошо? Хочу не думать ни о чем, кроме вас.
- Девочка моя, глупая смелая девочка, я тоже тебя люблю, хоть ты и не чистокровная арийка. С тех, как я тебя увидел, мне плевать на чистоту крови. Стал бы иначе я выполнять возмутительные требования твоего начальника.
- А вы их выполняли?
- Да.
- О чем просил Яков Викторович?
- О разном. Иногда о хорошем, порой – не очень, но всегда в свою пользу. Старый хрыч знал, что я не откажу, он крепко держал меня твоим именем.
- Почему я, Петер? Чем отличаюсь от других?
- А почему небо голубое? Почему снег холодный?
- Так вы покажете мне?
- Если хочешь.
- Больше всего на свете. Я должна что-то сделать?
- Просто получать удовольствие. Я все сделаю сам. Ах да, одна маленькая просьба: перестань говорить мне «вы». Накануне совместного расстрела это звучит нелепо.
Астеника молча кивнула.
Она ждала, что будет, как в прошлый раз, поскольку ей не с чем было сравнивать - прошлым разом и ограничивался весь ее сексуальный опыт. Но все оказалось иначе. На сей раз ее касался не враг, разжигая страсть помимо воли, теперь это был любимый мужчина, и в ответ на его ласки душа звенела от восторга.
Он не спешил целовать ее. Не торопился раздевать. Не делал вообще ничего из того, о чем сквозь смешки болтали деревенские кумушки. Одной рукой по-прежнему прижимая Астенику к себе, другой Петер принялся ласкать ее грудь через платье. Ткань притупляла остроту ощущений, зато воображение распалялось сильнее и, накладываясь на действительность, вступало с ней в резонанс. Ася представляла, будто между ее кожей и его рукой нет преград и почти чувствовала это, а «почти» добавляло ощущениями остроты. Грудь сделалась очень тяжелой и чувствительной, заныло внизу живота. Астеника потянулась расстегнуть пуговицы, но Петер перехватил ее ладонь, шепнул, щекоча дыханием:
- Успеется, целая ночь впереди.
А затем, не отнимая губ, обвел языком ушную раковину, прикусил мочку, заставляя девушку содрогнуться от острого пронзающего восторга. Горячие губы заскользили вниз по ее шее к ключицам – там, где оставалась не скрытая тканью полоска кожи. Ася наклонила голову. Точно в бреду беспорядочно зашарила по одежде арийца, сама не ведая, что хочет сделать, что принесет облегчение от этой нарастающей внутри нее сладостной муки. Похоже, оберст знал об этом лучше нее. Прервав поцелуй, отодвинулся, вытащил из-за пояса рубашку, расстегнул нижние пуговицы. Ася, точно в горячке, следила за его действиями, затем, не выдержав, тоже принялась раздевать его, больше мешая, чем помогая.