Она помнила ширину его плеч, стальную крепь мышц, внутренний жар под льдистой гладкостью кожи. Помнила, как в тот единственный раз, во время перевязки, осмелилась сама дотронуться до него. На сей раз она могла трогать его столько, сколько пожелает. Еще не зная, как, но зная, что если не прикоснется, то умрет непременно от какой-то неизведанной, но верной горячки, робко, кончиками пальцев Астеника принялась гладить тело возлюбленного. По тому, как сменился ритм его дыхания она поняла, что угадала верно.
- Только не отнимай рук! – севшим голосом попросил Петер.
Она мотнула головой:
- Ни за что!
Ей нравилось его ласкать. Нравилось, что между ними исчезли границы и правила, и можно позволить себе все, что хочется – хотя бы раз, последний раз в жизни. И она жила так, как хотела бы жить всегда - не отказывая, не боясь, шалея от вседозволенности.
Когда Петер принялся избавлять ее от одежд, девушка подалась ему навстречу, передернула плечами, сбрасывая платье. Пальцы оберста нашли застежку бюстгалтера, дернули, высвобождая два нежных полушария. Астеника вдруг ощутила непреодолимое желание приникнуть грудью к его груди, соскользнуть вниз, до живота, до твердой пряжки ремня, до напряженной плоти под брюками, также как он, обласкать через одежду, опалить дыханием, заговорить запретными сладкими словами. Она уже убедилась, что Петер столь же чувствителен к ее прикосновениям, как и она – к его. Убедилась – и осмелела от этого:
- Хочу тебя… хочу быть твоей…
Оберст резко подхватил Астенику за плечи, вздернул вверх, впился в губы неистовым поцелуем, словно пытался перелить себя в нее.
Реальность сделалась просто фоном, театральной декорацией.
От целого мира остались лишь они вдвоем. И мерное дыхание темноты. И запах арктического циклона. И сбивчивый шепот. Кожа пылала поцелуями. В кончиках пальцев стучалась кровь, точно собиралась просочиться наружу.
Петер уложил Асю на расстеленный поверх матов китель, целовал острые соски, нежную кожу живота, изгибы бедер. Когда он коснулся ее между ног, девушка сочилась терпкой вязкой влагой. Он вошел в нее быстро, на вдохе, разом наполнив собой и замер, давая привыкнуть к новым ощущениям, а затем начал медленно двигаться. Ася застонала, выгнулась в пояснице, запрокинула голову. Лунные свет выхватил линию шеи, худенькие плечи, бисеринки пота в ложбинке между грудей. Девушка подняла бедра и сама подалась навстречу возлюбленному. Ведомая древним как мир инстинктом, обхватила ногами его талию, сплела лодыжки на пояснице, притягивая ближе, ближе. Голова ее моталась из стороны в сторону, губы шептали что-то бессвязное, волосы светлой волной расплескались по мату. С каждым толчком что-то дикое, яростное нарастало в ней, требуя освобождения. Мучительное напряжение заставляло извиваться и кричать. Ей хотелось, чтобы Петер остановился хоть на секунду, дал ей опомниться от этой обморочной самоотреченности, необоримой потребности в нем и одновременно хотелось, чтобы он не останавливался никогда.
Не в силах терпеть, она вонзила ногти в плечи любимого. Он толкнулся в нее мощнее, глубже, хотя глубже, казалось было просто невозможно. И оттуда, из этой глубины, вдруг хлынуло неистовое блаженство. Еще, еще и еще, то отпуская, то вновь заставляя содрогаться от медленно затухающей развязки. Хотелось смеяться и плакать одновременно.
Они не спали до рассвета. Занимались любовью, перемежая ласки разговорами и признаниями. Скрывать им было уже нечего, наоборот, хотелось выговориться – однажды и за всю жизнь. Немногие многли сказать, что успели сделать в этой жизни все. Асе и Петеру казалось, что они успели.
Ближе к рассвету явился конвой: четверо солдат, вооруженные автоматами и хлыстами, заткнутыми за голенище сапога. Петера и Астенику вывели на школьный двор, где их уже дожилась расстрельная команда.
- Закрой глаза, - шепнул Асе оберст.
Девушка покачала головой.
- Я буду смотреть на тебя.
Петер нашел Асину ладонь и сжал ее прощальным жестом.
Арийцы выстроились, раздалась команда: «Заряжай».
Ася смотрела на Петера и не видела ничего больше, поэтому когда грянул слитный залп, она подумала, что уже умерла и мозг в агонии бесконечно воспроизводит то, что последним отпечаталось на сетчатке. Уход оказался совсем не больным, а ладонь возлюбленного, сжимавшая ее руку, – была по прежнему твердой и теплой. А затем раздался топот, выстрелов стало больше, застрекотал пулемет, и Петер рухнул наземь, увлекая ее за собой и укрывая своим телом. Русская и арийская речь перемешалась в какофонию. Летели осколки стекла, куски штукатурки, пули взрывали землю. Астеника вдруг увидела, как от школы отделилась стена и устремилась прямо на них, осыпаясь на глазах.