- Что за чушь? Ариец навешал тебе лапши, и ты поверила?
- Особисты тоже так считали. Мой плен не мог пройти без их внимания, я же все-таки в Главобрштабе работала… И Громов так думал.
Сергей мотнул головой. Одна его часть готова была поверить сестре, потому как на его памяти Астеника никогда не обманывала, но уж больно неправдоподобной выходила история.
- И ты ничего не рассказывала?
- За моей перепиской следили. Плен - плохая тема для рассказов, мне вообще хотелось о нем забыть.
Сергей прищурился, с подозрением глянул на сестру:
- А о чем еще ты умолчала? – он не питал иллюзий насчет обращения с пленными. Они и сами не церемонились с арийскими солдатами. – С чего бы вообще арийцу тебе помогать?
Отступать было поздно. Да и таиться, будто совершила какую-то гнусность, Астеника не желала. Она не стыдилась своих чувств к Петеру.
- Он любит меня. И я люблю его.
Сергей почувствовал, как медленно начинает закипать. Но он пытался быть терпеливым. Это же его любимая младшая сестренка, девочка, а у девочек, понятное дело, одни амуры на уме. Сказал снисходительно:
- Ася, все это чушь, девичьи бредни. Арийцы не умеют любить. Это машины, по ошибке заключенные в тело человека, хладнокровные, эгоистичные, начисто лишенные способности к состраданию.
- Петер не такой.
- Петер? Ты называешь его Петером? И… почему на тебе мамино свадебное платье? – держать себя в руках становилась все сложнее.
- Я собиралась выйти замуж.
- Ты собралась замуж за врага? Пока мы кровью заливаем каждую пядь земли, моя любимая сестренка крутит шашни с арийцем? Или он принудил тебя, и ты боишься позора? Тебе нет нужды опасаться, я пристрелю его – и о твоем позоре никто не узнает.
Астеника не узнавала брата. Слышать от Сережи упреки было странно. Ни в чем не разобравшись, на основании собственных подозрений он уже осудил ее заочно и вынес ей приговор.
- Какой позор, Сережа, о чем ты вообще?
- Ну, ты же была в плену. А теперь просишь за арийца. Что он сделал с тобой такого, чтобы ради него ты забыла о долге перед Родиной, о семье?
- Сережа, я ни о чем не забыла. Я просто прошу тебя отпустить человека. Одно-единственного. Хочешь, поручусь за него или как в армии принято?
- Никак. Я не приму твоего ручательства. Скажи спасибо, что прямо теперь я не отдам приказа взять тебя под стражу. Даже в самом страшном сне я помыслить не мог, что моя сестра сделается арийской подстилкой.
И тут Ася не выдержала. Слишком много на нее навалились в последние дни: смерть Ильи, плен, ожидание расстрела. В груди, ширясь заклекотала обида. Девушка размахнулась и отвесила брату звонкую оплеуху. Яркий след пятерни отпечатался на щеке ротного командира.
[1] Фотоаппарат, выпускаемый на фотозаводе им. Ф.Э. Дзержинского (отсюда аббревиатура камеры), использовался как более дешевый аналог немецкой «лейки» (Leica), которой были оснащены только ведущие фотокорреспонденты центральных газет.
Другая правда (продолжение главы)
Сидя на земле, Петер следил за полосами света, бившего сквозь рассохшиеся доски амбарной двери. Внутри полосок весело плясали пылинки – раз-два-три, раз-два-три, поворот, из света в тень, из тени в свет, раз-два-три. Что-то с обратной стороны двери перегородило свет, донесся скрежет металла, натужный скрип. Дверь распахнулась. На пороге нарисовался русский командир с топчущимся позади переводчиком.
- Который здесь Петер?
Морщась, оберст поднялся. Когда обрушилось стена школы, ему прилично досталось. К счастью, среди многочисленных ушибов не оказалось ничего серьезного, так, синяки, ссадины, да вновь ныли зажившие было ребра.
- А ну, выходи.
Щурясь, Петер вышел.
Командир зачем-то на него уставился. Петер в свою очередь, уставился на командира. Тот был среднего роста, худющий, жилистый, точно сплетенный из узловатых жестких ремней. Гимнастерка его порыжела от крови, покрылась белыми соляными разводами, пропиталась пороховым дымом. Сразу видно – не штабная крыса. Что-то знакомое мерещилось Петеру в лице русского. Где он прежде мог его видеть?