Командир принялся говорить, переводчик перевел:
- Я выпущу тебя. Если обещаешь уйти далеко-далеко и никогда больше сюда не возвращаться.
На это неожиданно щедрое предложение Петер покачал головой.
Один раз он уже пытался уйти, второй раз такой ошибки не повторит. Не после того, как целовал Астенику, как владел ее телом, взамен отдавая себя. Что подумает о нем Ася, если узнает, что он сбежал? Его смелая девочка, не сбежавшая даже тогда, когда впереди ее ждала смерть.
- Что с девушкой, которая была вместе со мной под завалом?
- Эта девушка не про тебя! – резко ответил русский командир, когда переводчик перевел вопрос. Петеру показалось, он собирается его ударить.
- Что с ней? Она жива?
- Не твое дело. Давай, проваливай, я тебя отпускаю
Так и не поняв, отчего русский сорвался с катушек, но решив, что его это не касается, Петер повернулся к командиру спиной, возвратился в амбар и сел возле дальней стены.
В родной избе Сергей чувствовал себя как на иголках. Не такой представлял он встречу с домашними. Он ждал, что они соберутся на веранде, как делали это каждым летом, что будет пыхтеть самовар, орать птицы в саду, они вспомнят прошлое, помечтают о будущем. Теперь им было о чем мечтать - от обороны войска перешли к наступлению, гнали арийцев к границе, а надо будет – и за границу погонят. Сергей предвкушал, как станет рассказывать о своих победах, а мать и сестра будут охать и называть его героем.
Действительность оказалась далека от ожиданий. Война изменила все, даже воспоминания. О сестре он старался не думать, безоговорочно определив ее предательницей. Мать в его памяти была задорной, звонкой, полной сил. Серегей едва узнал ее в постаревшей женщине с обветренным лицом, с пергаментно-тонкой кожей рук, с покрасневшими сощуренными глазами. Таких женщин он много перевидал в деревнях, но отчего-то ему казалось, что их горькая участь минует Людмилу Прокопьевну стороной.
Знакомая незнакомка хлопотала, норовя подложить в его тарелку лишний кусок жилистого мяса, старалась коснуться ненароком – то поглаживала по плечам, то расправляла несуществующие складки гимнастерки. Оказывается, он давно отвык от бабских причитаний. И от ласки тоже отвык, не знает теперь, как на нее реагировать.
- Ну, что ты расчувствовалась, - пробасил Сергей. – Я давно не ребенок.
- Чай, для меня ты завсегда сыночком останешься, - Людмила Прокопьевна стряхнула с его рукава видимую только ей пылинку.
Сестра в суете не участвовала. Глядела куда угодно, лишь бы не на Сергея - то на стену за его стеной, то на мать, то себе в тарелку. И какое-то жгучее чувство вины теснило Сергею грудь. Вот только в чем он провинился?
Едва закончился ужин, Астеника вскочила, обронила в пустоту:
- Мама, ты посиди с Сережей, а я схожу, погляжу, как там Пудра. Мы-то сегодня с братом уже виделись.
Едва Асины шаги стихли, Людмила Прокопьевна вдруг отставила свои миски-поварешки и тяжело опустилась на лавку подле сына.
- Ты на сестру не обижайся, ей в последнее время тяжко пришлось.
- Тяжко? Это мне было тяжко, тебе, а она, она…
Сергей прикусил язык. Каждый сам кует свою судьбу. Мать не виновата, что родила такую непутевую дочь, воспитывала-то она обоих детей одинаково, учила одному. Вот только он не сломался под гнетом обстоятельств и даже выбился в командиры, а Ася...
Мать, не ведая о терзавших сына сомнениях, продолжила рассказывать:
- С работой в городе у ней не заладилось, пришлось сюда воротиться. А здесь что? Беда, голод, разруха… Замуж собралась – так арийцы жениха прямо на ее глазах застрелили, в день свадьбы. А Асенька так к этой свадьбе готовилась!
- Петера? – обреченно спросил Сергей и тотчас понял, что сморозил глупость. Потому что Петер, как он успел убедиться, вполне себе здравствовал.
- Отчего же? Илюшу Мещерякова, директора школы.
- Ничего не понимаю.
- А что тут понимать-то? Ей ведь тоже хотелось счастья. А в чем для женщины счастье? В тихой пристани, в хлопотах домашних, в твердом мужском плече, в детках. Вот и согласилась на Илюшино предложение. А что не любила… Так ведь сердцу не прикажешь.